Томас не ожидал такой непреклонности. Спасибо, что у него, как всегда, замедленная реакция на откровенную враждебность. Сейчас это было кстати, и он даже успел подумать, что все-таки не откажется от попытки уговорить пленного.
— Что ж, я не прочь вспомнить, что мы в состоянии войны. — Он вынудил себя улыбнуться. — Но при сложившихся обстоятельствах это довольно странное требование с вашей стороны.
Он вышел из камеры и знаком приказал констеблю запереть дверь.
Томас приехал в зону и обнаружил, что совсем расклеился. Он пошел домой и бросился на постель. Но бездействие оказалось еще хуже: теперь ничто не мешало ему думать о крушении надежд, которые он возлагал на пленного; он опять видел перед собой омерзительные сцены — Лоринг с девушкой в постели — и непрестанно возвращался к мысли, что с тех пор, как его перевели сюда из столицы, неудачи следуют за неудачами: этот злосчастный лагерь интернированных, провал с Сеном — словом, все, все… Ни одного приятного воспоминания, чтобы прогнать страшные мысли, теснившиеся в мозгу.
Захотелось выпить, он встал и обнаружил, что бар пуст. Послал слугу за бутылкой виски и до его возвращения не переставая шагал по комнате.
Эта бутылка — уровень виски в ней понижался на глазах — была как бы символом краха всех планов, которыми он тешил себя с тех пор, как попал в эту проклятую дыру. Никогда прежде он не напивался средь бела дня, и не очень-то это ему помогло. По правде сказать, он заметил только одно: трудней стало отмахиваться от мыслей; в мозгу, как на экране, чередой мелькали унизительные картины всех его провалов.
Где же он сделал промах? Дело не только в неудаче с пленным. Поражение на всех фронтах — это признак какой-то серьезной ошибки в прошлом, а может быть, и глубокого изъяна в характере — изъяна, который исподволь медленно подготавливал поражение на поле боя, когда он — военачальник — уже бессилен помочь и только молча смотрит на разгром своих войск. А может быть, во всем виноват этот пакостник Лоринг с его новостью? Может, положение кажется особенно безнадежным из-за него? Но нет, сама эта мысль — доказательство упорного нежелания видеть, что в тот миг, когда он повернулся и вышел из камеры, он уже был разбит окончательно и бесповоротно.
Если бы эти два события не совпали! С каждым в отдельности он еще мог бы справиться, но они навалились разом, и одно убивало решимость, необходимую, чтобы одолеть другое. Значит, надо их разделить! Ведь это случайное совпадение. Надо рассмотреть их отдельно одно от другого, и тогда будет видно, чего стоит каждое.
В конце концов то, что он чувствует к Марго, — отнюдь не любовь, хотя неудовлетворенное желание и слепая ревность объединенными усилиями создают видимость оскорбленного чувства. Поэтому надо просто переспать с ней или с кем угодно и покончить с тем, что породило эту иллюзию влюбленности и невыносимое ощущение, что ты добровольно пожертвовал чем-то очень дорогим. Ну вот, лекарство найдено, остается только испробовать его. У Томаса отлегло от сердца, но, увы, ненадолго: само лекарство снова вызвало в памяти Лоринга, обнимающего ее нежное тело. Да будь все проклято! Может, он и не был влюблен в Марго, но начинал подозревать, что и на самом деле влюбился, болезненно влюбился в страдания, которые она ему причиняла. Навязчивые непристойные видения душили его, тошнота мешала и думать о лечении.
Забудь об этом, уговаривал он себя и налил новую рюмку. Это куда менее важно, чем вторая потеря. Боль тут, может, и острее, но время излечит ее; между тем все его будущее зависит от того, удастся ли снова уговорить пленного принять его план.
Неужто никакой надежды на успех? Этого ему не снести. Он попытался вообразить весь ужас поражения, и тут вдруг на помощь пришло чувство, которое всегда пронизывало его отношения с людьми: он считал, что стоит только сильно захотеть, и он возьмет верх над кем угодно, непременно добьется своего. Да, конечно, это единственный принцип, на котором надо строить жизнь. Вот оно, мерило растущей враждебности к пленному: он — угроза, и не только вере Томаса в себя, но и самим условиям его существования, Надо справиться с неприязнью, которую он вынес из последней встречи в камере, и тогда можно считать, что еще не все потеряно.
Он только теперь начал понимать, почему никогда не испытывал ненависти к людям. Ведь никто, пожалуй, кроме Лоринга, не бросал вызова уверенности Томаса в собственных силах. А может быть, безотчетный внутренний импульс всегда удерживал его от столкновений, которые могли бы пошатнуть эту глубокую веру в себя? Или был у него внутри какой-то контроль — он о нем и не подозревал, — тайный защитник от возможных неудач? Так почему же этот душевный оракул, раньше, видно, непогрешимый (раз Томас даже не замечал его), не оградил его и на этот раз; как он допустил, чтобы Томас по уши влез в такое сомнительное предприятие?.. И что ж теперь, так и жить с ощущением постоянной неуверенности в себе? Нет, этого он даже не мог себе представить.
