— Ничего я не забыл, — раздраженно возразил Томас. Ему ловко удалось создать спокойную, разумную обстановку, чтобы снова начать уговоры, и он вовсе не собирался позволить Фриру воспользоваться ею. — Я не забыл, что у нас с вами общая родина и довольно похожее окружение. Я только из этого и исхожу. Оба мы достаточно умны, чтобы со стороны критически взглянуть на свое общество. А уж сделав это, можно поступать двояким образом. Можно, несмотря на все недостатки нашей государственной системы, чувствовать свою неразрывность с ней, работать, спорить, бороться за постепенные изменения изнутри — путь, который в общем избрал я. Здесь есть своя опасность: ты по-прежнему уверен, что делаешь что-то нужное, когда на самом деле с тобой давно уже никто не считается. Есть и другой путь — ваш: выйти и открыто вступить в борьбу, заставить привилегированные слои понять, за что они стоят. Здесь опасность еще больше: можно этих привилегированных так запугать, что они пойдут на крайние меры против тех самых жертв, которым вы хотите помочь.
Фрир молча смотрел на него и настороженно ждал, куда приведёт этот новый ход.
— Правомерен, пожалуй, любой образ действий, — продолжал Томас, — до тех пор, пока он удерживается между двумя крайностями: между пассивностью тех, кто хочет перемен, ничего для этого не предпринимая, и активностью других, которые считают, что прежде чем улучшать условия, надо их ухудшить. Но ведь мы-то с рами нашли третий путь: поправляли неизбежные ошибки друг друга и нащупывали разумный способ избавиться от Чрезвычайного положения.
— Я в него не верю, — мрачно, — здесь это невозможно.
Томас встал и теперь возвышался над пленным.
— Но вам понятно, что я имею в виду, говоря о двух путях: если они не перейдут в крайность, то разве нельзя свести их к одному образу действий? — Томас почти умолял. Все его доводы были последней попыткой убедить пленного не отказываться от соглашения; и при этом он искренне верил, что его слова основаны на принципах, которых он всегда придерживается. Пусть он презирает Фрира, даже ненавидит, но в ходе допроса этот человек узнал его лучше и глубже, чем кто бы то ни было.
— Ну так что же?..
Фрир поднял глаза и, прежде чем ответить, внимательно посмотрел на Томаса. Потом крикнул:
— Все хитрите! Не можете не хитрить,
— А вы? — Томас с презрением отшатнулся. — Вы-то что, разве нет?
— Нет, иначе я б никогда не дал уговорить себя подписать ту бумагу. Мне знакомо, что такое колебание между двумя возможностями, и я знаю, что в тревоге за судьбу высокой цели можно потерять из виду самое эту цель. Но у меня есть одно преимущество перед вами, — он глянул вверх с беглой улыбкой: — я жил и работал среди людей, которые горят таким чистым и ярким огнем, что он никогда не перестает освещать и их цель и единственный путь к достижению ее: для них все сливается воедино. Самой своею жизнью они питают этот пламень; они никогда не стоят в стороне и не любуются в его отблеске собственной тенью.
— И вы можете так говорить, зная, какие средства они пускают в ход?
— Они пускают в ход те же средства, что употребляют против них. Согласитесь, что вам-то не нравится именно цель.
— При чем тут я, вы же сами признали, что цель, за которую они борются, не может быть достигнута их методами.
— Я ошибался. Эта ошибка привела меня к дурацкому поступку и сделала предателем. Мне казалась невыносимой мысль, что самоотверженность и жертвы — все напрасно: товарищей убьют одного за другим, а дело, за которое они борются, погибнет. Но это не так. Борьба за лучшее будущее уже есть цель — нечто законченное, и она не может быть уничтожена. Что бы ни случилось, стрелки часов не повернуть назад к тем временам, когда мои товарищи* поднялись в защиту угнетенного народа. А когда угнетение станет далеким прошлым, их борьбу будут помнить как один из героических эпизодов, приведший к окончательной победе.
Томас рассмеялся, откинув голову.
— Вы что, репетируете речь на суде? Полагаю, что это вас и ждет. Теперь без суда не обойтись. Сомневаюсь только, что вам дадут выступать с речами. На такие дела уходит не более часа.
Фрир пожал плечами.
— И конечно, они воспользуются вашим временным отступничеством. У них есть письменное доказательство, что вы уличены в применении насилия в политических целях. А тот факт, что вы пошли на попятный в истории с соглашением, только показывает, что вы изменяете и нам, как изменили своим друзьям в джунглях.
Он с радостью увидел, что наконец-то удалось пронять пленного.
— Если же вы надеетесь на то, что публичный процесс — вещь обоюдоострая, то советую подумать еще разок. Это не то, что спорить со мной. От атмосферы холода и безличия у вас там сразу мозги заледенеют. А потом, — с нарочитой жестокостью, — потом, когда все увидят, какой вы презренный негодяй, вас запрут до утра, а после бессонной ночи столкнут в трап под виселицей, и вы сломаете себе шею.
Томас теперь расхаживал взад и вперед перед пленным. При этих словах он остановился, и в камере стало совсем тихо. Фрир сидел, уронив голову.
