Оставшись наедине с охранником, Баро сменил тон. Спросил строго. Но строгость эта была отеческая, а не прокурорская:
— Так что же случилось? Кого ты хотел убить, Рыч?
— Я ж никого не убил. Просто хотел проучить — и проучил.
— Кого? Ты не темни. Все выкладывай начистоту!
Да, как же! Выложит Рыч начистоту, как через знакомых бандюков на него вышел Игорь Носков из автосервиса и предложил работку — убрать Максима. В таком виде история выглядела совсем неприглядно. А вот если все пригладить да приукрасить — глядишь, Баро и проглотит, и разжалобится…
— Хорошо, Баро, я все скажу, как было. Помните историю с нападением на Максима? Так вот, это я порезал того гаджо, за которого свидетельствовал на суде.
— Ты?! Зачем?!
— Это мое личное дело…
— Ты — цыган, а я — цыганский вожак. Твой поступок бросает тень на меня и на всех цыган. И ты называешь это “мое личное дело”?
— У меня с ним давние счеты… Мы дрались е ним еще в ресторане из-за вашей дочери. Потом еще и еще. Он сам напросился на нож…
Пока Баро обдумывал сказанное, Рыч совсем осмелел, продолжил:
— А что? Разве я оказался не прав? Какой-то чужак пристает к цыганке. Разве можно это терпеть? Я хотел отвадить его от Кармелиты, чтобы он не запятнал вашу честь.
— То есть ты отстаивал мою честь без моего ведома?!
— Да, Баро. Иногда приходится идти и на это. У вас и так много дел. Разве это плохо, когда какие-то проблемы решаются без вашего личного участия?
— Да, Рыч, это плохо. Даже не просто плохо, а ужасно. Неужели ты не понимаешь, что мой охранник — это мой бронежилет! В крайних случаях — мой пистолет. Главное качество охранника — исполнительность! Охранник не должен работать мозгами, понимаешь? У него должны быть только послушные мне мышцы. А вот теперь я не могу быть спокойным, зная, что у моей брони и моего пистолета появились такие замечательные, такие инициативные мозги!
В глубине души Рыч понимал, что Баро совершенно прав. Но он все еще надеялся, что туча пройдет мимо.
Однако зря.
— Поэтому я больше не могу работать с тобой, — продолжал Зарецкий. — Теперь ты не мой охранник. Более того — я даже видеть тебя не хочу.
Рыча как кнутом хлестнули:
— Я не ослышался? Баро, вы меня выгоняете?
— Да. Ты больше у меня не работаешь!
— Столько лет я служил вам верой и правдой… Подставлялся под пули, когда мы здесь все только начинали, только отстаивали свое право заниматься нормальным бизнесом… И теперь вы меня гоните из-за какого-то гаджо?
— Дело не в нем.
— А в ком? Или в чем? В том, что я хотел защитить от позора вас и вашу дочь?..
— Ты опозорил меня! Теперь-то, вспоминая, что было, я многое понял. Это из-за тебя моя собственная дочь решила, что я приказал убить человека! Из-за тебя мне приходилось оправдываться, как мальчишке… А если бы все узнали, что было бы?! Представляешь, как бы ты подставил всех цыган!
— Я… я хотел как лучше…
— Как лучше у тебя не вышло…
— Баро, не гоните меня…
— Чтобы через час ноги твоей в моем доме не было!
— Баро, вспомните, что мы с вами пережили в дикие годы, в каких бывали переделках во время крутых наездов! Если б не я, разве была бы у нас тут в Слободе такая тишина, такой порядок, как сейчас?
На мгновение показалось, что в сердце у Зарецкого что-то дрогнуло и он готов изменить свое решение. Но Баро потушил искоркой вспыхнувшую жалость и сказал прежним тоном:
— Уходи, Рыч. Все!
Зарецкий повернулся спиной к охраннику (хотя чувствовал, что парень сейчас в таком состоянии — может и в спину ударить) и стал выкарабкиваться из лощинки.
Рыч почувствовал страшную черную пустоту в груди. Кто еще может понять, как одиноко волку, которого выгнали из стаи?
На самом деле, очень трудно было Зарецкому выгнать Рыча. И память услужливо подсовывала ему эпизоды из прежней жизни, когда Рыч вытаскивал его из разных передряг. Это же сейчас капитализм в России хоть как-то устаканился, а раньше времена были совсем беспредельные. Едва ли не каждый, кто бизнесом занимался, под пулей ходил.
“Хотя, — подумал Баро, — может быть, в том и есть главная беда Рыча, что он не понял: времена изменились. Все живет как тогда, при тех порядках”.
Придя домой, Баро прежде всего распорядился позвать к себе Миро. Тут же и его начал ругать за компанию:
— Миро, в чем дело? Что это такое? Почему ты сразу не пришел ко мне, не рассказал всю правду? Зачем было устраивать поножовщину в кустах?
— Простите, Баро. Но сначала я сам хотел во всем разобраться.
— Отлично! Один без моего ведома честь мою защищал! Другой сам во всем разобраться хотел! У вас что, барона нету?!
Миро промолчал, опустив голову.
— Неужели не понятно? Эти разборки плохо закончились бы, приди я минутой позже.
— Прости, Баро…
— Ладно. Забыли. А откуда ты обо всем узнал?!
— Я был у Максима. Он сказал…
— Что?!
— Да, Баро! И не нужно на меня так смотреть. Максим — порядочный человек. И он достоин того, чтобы с ним разговаривали как с мужчиной.
— Ты думаешь? — неожиданно спокойно спросил Зарецкий.
— Я уверен.
