– Дело в этом юном джентльмене, Петре, если память меня не подводит? – Она почувствовала дыхание Друкера на своей шее. – Я бы не слишком беспокоился. Честно говоря, между вами не было никакой химии.
– Нет, дело в том, что…
Юлита не успела договорить. Он схватил ее за лицо, засунул ей в рот свой язык, глубоко, почти что в горло, чуть ее не задушив. Язык был шершавый и горячий. Она чувствовала вкус его слюны, кислой с привкусом табака и кофе. Вторую руку Друкер положил ей на грудь, нашел сосок и сжал его, сильно, до боли.
Она стала его отталкивать. Он не реагировал, продолжал прижиматься к ней, пытался уложить ее на диван. Она толкнула сильнее, вцепилась ногтями в элегантную рубашку в полоску. Высвободилась, но он схватил ее за руку. Она снова вырвалась, уронив браслет, сделала два шага назад, наткнулась на этажерку, чуть не упала. Убрала волосы с лица, вытерла рот.
Ей хотелось плюнуть ему в рожу.
Ей хотелось ударить его по яйцам.
Ей хотелось хлопнуть дверью так сильно, чтобы стоящая рядом хрустальная ваза упала на пол и разлетелась на тысячу осколков.
Вместо этого она схватила свою куртку и выбежала из квартиры, едва сдерживая слезы.
Юлита пыталась понять: он так воспылал желанием от просмотра ее фотографий или же он спланировал все с самого начала, когда предложил встретиться у него дома? Она была первой или на этом диване уже сидели другие подающие надежды журналистки, молодые, красивые, смотрящие ему в рот, парализованные? Она чувствовала злость, отвращение, гнев – и глубокое разочарование. Мерзкий похотливый дед.
Она не стала ждать лифт, сбежала по лестнице. Все восемь этажей.
“СПРАВЕДЛИВОСТЬ – ЗАЛОГ СИЛЫ И ВЕЛИЧИЯ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ”, – гласила гордая надпись на монументальном здании Окружного суда. Прокурор Бобжицкий кисло улыбнулся. Могли бы уже сбить эту максиму и заменить ее на собственную, в духе времени. Например, “ВОЛЯ ПАРТИИ – ВОЛЯ СУВЕРЕНА” или “СУД СУДОМ, НО СПРАВЕДЛИВОСТЬ БУДЕТ НА НАШЕЙ СТОРОНЕ”[53]. Прокурор опустил голову и поднялся по лестнице, громко стуча каблуками по каменным ступеням; грязные голуби, обсевшие все карнизы, переполошились и поднялись в воздух.
Цезарий Бобжицкий работал прокурором уже почти десять лет, но каждый раз, переступая порог этого здания, он мысленно переносился в годы своего студенчества. Он ездил в университет с окраины города, из далекого Бемово, на двадцать четвертом трамвае. Жил в многоэтажке напротив остановки “Бемово – Ратуша”, но выходил из дома заранее и шел до трамвайного разворота на улице Лазурной, чтобы точно занять сидячее место. Затем доставал учебник, который едва помещался у него на коленях, и подчеркивал ярко-желтым фломастером важные фрагменты. Отрывался от книги возле остановки “Кинотеатр «Фемина»” (теперь дисконтный магазин, с девизом которого “Мы поляки, у нас так” и правда сложно не согласиться), чтобы взглянуть на здание суда, мимо которого проезжал трамвай. В такие минуты Цезарий представлял себе свое будущее в мире юриспруденции: каверзные вопросы, однозначно доказывающие вину подсудимого, украшенные латинскими цитатами заключительные речи, немое восхищение в глазах убеленного сединами судьи – и наконец, слезы благодарности у прекрасной супруги жертвы, которая благодаря лишь ему, Цезарию Бобжицкому, дождалась справедливости.
Реальность, разумеется, оказалась не столь захватывающей. Большинство дел были попросту скучными – вместо гениальных злодеев он в основном отправлял за решетку любителей быстрой езды, которые, пропустив пару стопочек, сбивали пешеходов на переходах. Чаще всего он имел дело не с благодарностью, а неприязнью и даже равнодушием, а прокурорская тога, о которой он так мечтал, была сшита из дешевой ткани и впивалась в шею. Но он не жаловался, делал свое дело, тихо работал для того, чтобы ЗАЛОГ СИЛЫ И ВЕЛИЧИЯ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ оставался им и впредь.
А потом… Потом оказалось, что все, чему он учился, все эти вызубренные ночами статьи и параграфы, все эти адъюдикации, деволюции и ратификации – лишь слова на воде, пустые фразы, которые можно наполнить любым содержанием в зависимости от капризов и потребностей момента. И что никакой он не представитель закона и справедливости, а член зловещей высшей касты, время которой на исходе. И наконец – что вместо красного жабо он должен носить ошейник.
А когда Бобжицкий думал, что хуже быть не может, появилось То Дело. Он вел его два месяца, а потом дело у него забрали.
Вроде недолго, но он уже не мог спать по ночам. Выбора у прокурора Бобжицкого не было, он вернулся к неплательщикам алиментов и городским райдерам, но ничего не забыл. Потихоньку, тайком собирал материалы, держал руку на пульсе. Надеялся, что, когда расстановка сил немного изменится, с дела можно будет смахнуть пыль и довести его до конца. Всему свое время.
