На залитом лунным светом берегу возле почерневших, чадящих тряпок, лишь кое-где еще тронутых огнем, они перевязывали свои раны. В то время как третий, единственный не пострадавший, наклонился, чтобы поднять с земли пустой мешок, раздалось рычание пса. Рычание усилилось, пес помчался вперед, взвыл от боли и пробежал в обратную сторону, сопровождаемый двумя желтыми огоньками.
— Славный коричневый кобелек, да? Ты его видел в касатике? — проворчал браконьер по прозвищу «Шереспер», потерявший фалангу пальца. — Нам нечего тут и носа казать, когда такие кобельки бродят в округе.
Желтые — с ясеня, вяза и ивы, коричневые — с дубов, ржаво-красные — с каштанов, пунцовые — с куманики, плыли по воде первые расцвеченные осенью листья. Буки, сохранявшие рыжевато-коричневый наряд под дождем и градом, были не в силах устоять перед ветром. Покинули свои убежища ласточки-береговушки и все малые певчие птахи, остались только зимородки и цапли. Умолкли птичьи голоса, лишь касатик вздыхал в тишине. Закручивался спиралью вянущий тростник, ливни ломали его хрупкие верхушки.
Начали спускаться к морю угри. Самки шли из прудов и озер, из сточных и дренажных канав, с горных ручьев Дартмура, где издревле брали свое начало Две Реки. Они плыли по мутным водам, змеями скользили по мокрой траве, ползли по рытвинам и колеям, по дренажным трубам. Глаза их становились все больше и больше. Их гнало единое чувство: желание попасть к морю, а оттуда, где у берегов Ирландии кончалась материковая отмель и дно круто спускалось вниз, — дальше, в океан. Чтобы добраться до нерестилища, этим рыбам приходилось идти против Гольфстрима, пересекать Атлантику; только тогда они наконец оказывались в огромном «бассейне» со стоячей водой, где под плавучими водорослями двигаются в абсолютном мраке удивительные светоносные рыбы. Здесь мечут икру угри всего света и здесь они гибнут, в глубине Саргассова моря, откуда прозрачными, плоскими, сжатыми с боков лентовидными личинками они отправились некогда во внутренние воды Европы. Проделав свое колоссальное путешествие, «стеклянные угри» — эльверы — входили в устья рек и поднимались к прудам и канавам, где жили и нагуливались — если их не убивал человек, выдра, цапля, чайка, баклан, зимородок, другая водная птица, сычик и щука — до тех пор, пока инстинкт не гнал их на поиски прародины в Мексиканском заливе.
Угри в долине Двух Рек истребляли икру и мальков лосося и форели, а выдры истребляли угрей. Тарка стоял на мелководье, на нанесенных паводком плоских камнях, а угри, извиваясь, двигались мимо его ног. Сперва, поймав угря, он съедал небольшой кусочек возле хвоста, но, насытившись, стал просто выхватывать их из воды, кусать и кидать обратно. Чем больше он убивал, тем в больший приходил раж: он рвал рыбу, пока у него не заболели челюсти. Угри были покрыты слизью, и, закончив забаву, выдренок еще с полчаса умывался на мшистом камне.
Пока продолжалась миграция угрей, выдрам было легко добывать себе пищу, поэтому они совсем не охотились. Они следовали за угрями по реке и поедали их, всегда начиная с надхвостья и оставляя голову и парные плавники. Большую часть ночи выдры играли. Мать привела детенышей к крутому глинистому берегу, отполированному за многие годы десятками выдр, которые с него катались. Внизу, в реке, примерно в десяти футах от обрыва, была котловина. Скользнув головой вперед по глинистому склону, Тарка увидел, что там кружатся семь пузырьков и веточка посредине; ему захотелось поймать веточку и поиграть. Но когда он нырнул, оказалось, что веточка исчезла, а на ее месте поднимается целая гроздь пузырьков, серебрясь вокруг расплывчатого силуэта чужой выдры. Послышались удары хвоста, и Тарка посмотрел туда, откуда они доносились. Он увидел чужого выдренка, плывущего в пенистых брызгах с веточкой в зубах. Тарка пустился вдогонку, но вскоре путь ему преградила вырванная с корнем ива, обломанные ветви которой купались в реке. Тарка вскарабкался на ствол, стряхнул воду с морды и с ликующим свистом побежал обратно на «горку». Выдренок был уже здесь, все еще с веткой во рту, а рядом с ним взрослая выдра. Тарка сердито «гирркнул» и кинулся обратно к воде. Взрослая выдра запищала, побежала следом, лизнула в мордочку и «замурлыкала» ему в ухо. Тарка зашипел на нее и свистом позвал мать; мать пришла на его зов, но не стала гнать незнакомую выдру и выдренка.
Эта выдра дала жизнь многим пометам к тому времени, как мать Тарки появилась на свет. Шерсть ее поседела на голове и плечах, морда тоже была седой. Клыки стали длинными и желтыми, а трех резцов не было вовсе. Она знала каждую речку и каждый ручей, что текли на север, к морю. Она кочевала по холодным моховым болотам и вересковым пустошам трех графств, ее травили четыре стаи гончих. Звали ее Серомордая.
