Я смотрю на него округлившимися глазами и замолкаю. Потому что боюсь. Нас сейчас, правда, не видно на камерах. А на то, что парень заходит к девушке в душ, все просто закроют глаза. Это же так романтично. И никто даже не узнает, что сейчас он сдавливает мне рот настолько, что мне голову сносит от боли. Второй свободной рукой Родион резко хватает меня за талию и ещё сильнее прижимает к вертикальной поверхности, грубо вдавливаясь своими пальцами мне в кожу.
— Не бойся, — спокойно произносит он.
Мычу ему в ответ.
— Можешь постараться говорить чётче? — издевается Родион. — Если закричишь — я тебя ударю.
Молча киваю. Он медленно убирает руку от моего рта, опасаясь всё-таки моей возможной безбашенности. Но я не кричу, страх неизвестности пугает меня настолько, что я даже боюсь пошевелиться.
— Чего ты хочешь? — тихонько произношу я.
— Ты же знаешь, чего я всегда хотел. Тебя.
Он резко хватает меня за подбородок, задевая шею и приподнимая лицо так, чтобы оно было обращено только к нему. Кашляю из-за того, что его пальцы так плотно прижаты к моей шее.
— Пожалуйста, Родион, отпусти меня. Мне очень больно.
— И страшно?
— Да.
— А мне было больно, когда ты мне сказала, что не хочешь заводить здесь никаких отношений. Что у тебя есть парень, да? И ты хочешь отдаваться музыке, а не какому-то неизвестному Родиону.
Он чуть сильнее сдавливает мою шею и коленом фиксирует обе ноги. Вижу в глазах адскую злость и вспоминаю, как он после нашего первого выступления подошёл ко мне в гримёрке. Я ответила ему честно — тогда я, правда, не думала ни о каких отношениях. У меня не было возможности ответить ему взаимностью.
— Но потом ты отчего-то поменяла планы. Решила под Свободу лечь? А может и под кого-то ещё? А?
Мотаю головой, потому что говорить с рукой на горле очень тяжело.
— Ты же не такая хорошая, какой тебя считают зрители. Парню изменяешь, да? Так, может, мы Максиму просто ничего не скажем? — спрашивает он с улыбкой и неожиданно быстро разворачивает меня спиной к себе, прижимаясь к моей заднице своими бёдрами. Ударяюсь головой об стенку и тихонько шиплю от боли. Ощущаю себя такой жалкой. Он полностью фиксирует моё тело, не давая мне пошевелиться. Я стою в этой холодной кабинке в одном белье и чувствую, как мои слёзы начинают выкатываться наружу. Не знаю, что будет дальше. Боюсь.
— Котёнок, я тебя настойчиво прошу — будь со мной посговорчивее и помягче. Особенно при людях и на камеры тоже. Тебя тут, к твоему сожалению, уже некому защитить. А Серёжа… Если ты ему захочешь рассказать про наш секретик, то он узнает про твой.
— Какой ещё мой?
— А, ну, про тот, что Свобода твой ушёл из-за тебя, а не из-за сбитых рейтингов.
— Что? С чего ты…?
— Мы с тобой на одной студии записываемся, если не ты забыла. Я слышал один раз ваш разговор с Фадеевым там. Грустно, что Свобода ушёл из-за тебя. Мог бы стать успешным музыкантом, а ты всё испортила парню.
— Родион, зачем ты это делаешь?
— Затем, чтобы ты была поразборчивее, чтобы думала головой, когда принимаешь решения, — отвечает он и кладёт руку мне на бедро.
Я вздрагиваю и толкаюсь всем телом, чтобы вырваться. Он усмехается и резко хватает меня за внутреннюю сторону бедра, крепко сжимая кожу своими пальцами и ещё сильнее прижимая к себе. Прошу его остановиться, кряхчу от боли и пытаюсь остановить слёзы. Решаю, что буду кричать изо всех сил, если он начнёт действовать настойчивее. А пока возможность избежать его более решительных действий заставляет меня молчать. Господи, как же унизительно.
— Давай-ка мы решим — ты меня будешь обожать и любить для всех, тогда, быть может, спасёшься от моего гнева. Но в другом случае — я возьму тебя тогда, когда мне захочется. Чувствуешь, котёнок? Чувствуешь, как будешь бояться каждого шага? А скоро нас вообще останется всего шестеро. И я буду рядом, в отличие от твоего ублюдка.
Он утыкается мне в шею колючей щетиной и громко вдыхает мой запах. Хочется разорваться на мелкие кусочки, лишь бы не слышать этот противный вдох. Со звоном ударяет меня по заднице и отпускает полностью. Стараюсь держать равновесие, пока не слышу, как за ним закрывается дверь ванной комнаты. Крепко закрываю рот ладонью, опускаюсь на колени и кричу так, чтобы никто не слышал — в свою руку, практически безмолвно.
Пытаюсь вытирать слёзы ладошками, но напрасно — плачу без остановки. Позволяю солёной воде стекать с моего лица куда подальше. Скулю от боли, как подбитая собака. Болят не только голова после удара об стенку и бедра от его хватки, а душа. Прежде всего, она, да.
Встаю и выглядываю из кабинки. Убеждаюсь, что его нет, и включаю воду. Снимаю бельё, бросаю его куда-то к своей одежде. Настолько быстро, как могу, закрываю душевую кабину и встаю под воду. Под свои собственные непрекращающиеся всхлипы пытаюсь оттереть с себя его прикосновения. До боли тру свою кожу, иногда вздрагивая, когда касаюсь тех мест, где он оставлял синяки. Кожа становится красной, когда я выключаю душ. Не выходя, тянусь за пижамой. Быстро одеваюсь и выхожу из кабинки. Мне нужно быть под камерами. Настолько много, насколько смогу.
