Впрочем, супруги уже и сами подумывали от нее съехать. Работая и ночью и днем, занимаясь и хозяйством, и дочерью, они вымотались и считали, что дальше так жить невозможно. Надо, по крайней мере, подождать, когда Амалия пойдет в детский сад или кто-то из них укрепится на хорошо оплачиваемой работе, потому что, как ни пытались они планировать свой бюджет, почему-то крéдит всегда обгонял дебет. И чаще всего делал он это в самое неудачное время. Починка телефона, лекарства для дочери, покупка новой обуви, взамен не подлежащей восстановлению старой – разве отложишь такое до следующей зарплаты?
Прогуляться вечером с дочкой Виктору удалось лишь раза четыре. Приходилось писать дипломные и курсовые (их они набрали с Лерой для подработки). Полтора-два часа по утрам до основного места работы и столько же, чтобы вернуться обратно, давали о себе знать. В тот момент, когда, казалось бы, все дела уже были сделаны, ни на что, кроме того, как лечь и уснуть, не было сил.
Когда супруги переезжали, Виктору казалось, что все это время пути (пять станций метро, сорок минут электрички и две остановки на маршрутке или пятнадцать минут пешком до желанного дома) он и сможет тратить на подработки. Но на практике получилось не так. Иногда в вагоне невозможно было не то что сесть, но и встать так, чтобы и спереди, и сзади тебя не подпирали другие, а если и удавалось вдруг проскочить до толкучки, то время в метро пролетало слишком быстро, а в электричке рядом обязательно оказывалась или шумная компания, или две точащих лясы дамы, не утихавших ни на минуту. Выявилась и еще одна специфическая черта подмосковных поездок: в те часы, когда в электричках освобождался проход, они мгновенно превращались в магазин на колесах. Через каждые пять минут двери открывались, и в них показывались то продавцы каких-нибудь носков или стелек, то мороженого и детских игрушек, то собиратели на восстановление храма, то очень милые, но слишком громкие музыканты. Через пару недель и десяток попыток что-либо под этот балаган делать Виктор окончательно махнул на свою затею рукой.
А что уж говорить про сосновую рощу, которая так маняще заглядывала к ним в окна! Супруги планировали проводить в ней каждые выходные, кататься на лыжах (заехали они еще в марте), а как потеплеет, бродить по тропинкам, дышать свежим воздухом, слушать птиц, устраивать пикники… Но погулять по ней удалось лишь раз, когда они, спустя два месяца после переезда, праздновали с друзьями свое новоселье. Были традиционные майские выходные, и несколько старых приятелей с удовольствием приехали к ним поесть шашлыки на природе и хотя бы немного, но отдохнуть от шумной столичной жизни.
Надо сказать, за это время супруги ни разу не возвращались к истории, которая произошла до отправки нашего героя в больницу. Как Виктор догадывался, физрук оставался смотреть за Амалией, пока жена приносила ему передачки, решала хозяйственные дела. После его возвращения Евгений Евграфович несколько раз заходил к ним в гости, но был очень холоден и, казалось, сам держал дистанцию, подчеркивая, что он много старше, а значит, какой же он им приятель?! Не изменилось его отношение только к Амалии. Всегда, осторожно подняв девочку на руки, он будто тут же придумывал какую-нибудь игру или движение, которые мигом ее увлекали. Физрук теперь спрашивал разрешения, можно ли вынести ребенка в коридор, осторожно закрывал за собой дверь, впервые за долгое время снова начал стучаться. Надежда Степановна точно сияла улыбкой – потому что чувствовала теперь себя в комнате супругов уверенней, чем коллега. Она тоже стала стучаться, но лишь оттого, что не могла позволить себе выглядеть невоспитаннее, чем физрук.
Перед отъездом Валерия попросила обоих соседей помочь уложить вещи Амалии, а заодно и сообщила о переезде. Виктор догадался, что никакой помощи и не требовалось, но, чтобы они не чувствовали себя, точно заброшенные дети, его жена придумала для них дело, и оба преподавателя взялись за него так, будто аккуратное складывание в стопочки ползунков, рубашек, погремушек, пеленок было необычайно сложной задачей.
Лишь изредка героя нашего беспокоила мысль, что жена больше не любит его. И даже не потому, что она оставалась холодна с ним в постели или ее лицо по-прежнему не выражало искренней радости, когда он возвращался домой, а скорее потому, что она перестала с ним делиться своими мыслями, переживаниями, мечтами.
Валерии же казалось, что чувств в ней почти не осталось. Нередко она вспоминала свое одиночество в первые месяцы материнства, думала, что, может быть, в это время и выцвела ее душа. Как лепестки ромашки, опали все ее светлые ощущения во время первого ветра, а нового цветка на их месте так и не вышло. Порой она и вправду скучала по Евгению Евграфовичу. Но это была не любовь женщины к мужчине: ей не хватало заботы, внимания, самоощущения маленькой девочки, за которую постоянно пытаются что-то решить.