Безумный взгляд г-на Плесова метался от бородки психотерапевта к бегающей монеточке. Двойственность его личности — «зверь»/ «агрессор» и «жертва»/ «виктим» — мешала ему реагировать однозначно. Роману Валентиновичу хотелось искалечить Федора Михайловича. И молить его о помощи.
— Ты кто?
— Доктор.
— Петрович, он кто?
— Доктор, кто. — Финк вновь курил.
Теодор ухмыльнулся.
— Нахер мне лепила? Я так и так сдохну! — Плесов ударил матрац. — Че зырите? Да, проебался. Все проебал. Все…
— Сделать вам укол? Вы заснете, — предложил ФМ.
— Засну? — Роман Валентинович втянул воздух через сжатые зубы. — Я давно не спал. Пытался, а Глашка меня сцапала!
— Глашка?
Плесов указал на плакат с латиноамериканской «девушкой» лет тридцати пяти, висевший над раковиной.
— Теплая. Ласковая. Прижалась ко мне. Я больной, но я не допился! Явь и галлюны различаю.
— Сам в ляху отвертку всадил? — полюбопытствовал «Майор Том».
— И ты б всадил! Трамала в аптеке нема, мопед мой спиздили, вы ж его не ищете! — огрызнулся Роман Валентинович. — В облцентр мне никак! Я обезболился болью!
«Селфхарм. Аутоповреждение ради отвлечения от психологических либо физических страданий», — про себя цитировал учебник мистер Тризны. — «А это уже тема раздела для дисера: «Селфхарм реднеков». Массовая культура освещает муки среднего класса, элиты и меньшинств. Не гопников».
— Что конкретно вас испугало? Дама с плаката, ее действия?
— Она меня чуть не выжрала! — Плесов вздрогнул. — Обнимала, целовала, а я… задыхался! Как в болоте…
Майор отвел Феденьку в сторонку. Признался, что боится Плесова в обезьяннике запирать, окочурится еще. На полицейских повесят. Жестокое обращение, превышение должностных. Видя скептическую усмешку ФМ, ответил прямо: «Неугодный я. Беспартийный».
— Пусть лейтенант из города трамал привезет. У меня реланиум, слабенький. Для паллиативного, что для нас — валерьянка. Под трамалом парень успокоится. Вы сможете его допросить. Тут, дома. — Мистер Тризны изучал роковую Глашку. Милая она была. Уютная, как герань в кашпо из макраме. Или это чесалась его детская травма — привычка к пошлому?
— Он не опасен?
— Бессонница, галлюцинации, страхи. Он слишком дезориентирован и подавлен, угрозы он не представляет.
— Ну, и славненько. Я вас подброшу до поликлиники.
***
Хороший мастер, верующий, в храме челом бьет: о пятерках детям, здоровье родителям, терпении в эквиваленте золота, молчании — жене. А себе — о клиенте, который закажет уйму сложных, дорогих деталей.
Супер-клиент обычно появляется в момент максимальной неготовности мастера. Кара Божья!
Виск
Заходил Эдуард Хренов, бывший артист бывшей филармонии.
— Врачика тю-тю! С поликлиники! Финк арестовал! — наушничал он звучным баритоном. — Калерия Анатольевна говорит — наркоман. Что б он нам в мозгах нахуевертил?! — Хренов кашлянул. — Есть… лекарство?
— Дядь, блядь! Шкыньдзёхай адсюль! Не мешай!
— Хамло ты, Витя! Вся семья у вас деревенская, скажу, деревянная.
Слесарь замахнулся, культурный пенсионер удалился.
— Буратина картофельная!
***
Не стоит просиживать льняные штаны в обитом дерматином кресле, если сомневающихся в собственном психическом здравии нет-с. Богобоязненный отпустил Федора. До завтра.
Мистер Тризны прогулялся по единственной аллее Парка Победы. Съел уникальную береньзеньскую булку из сладкого хлеба ни с чем. Запечатлел на фото береньзеньский валун, о который в 1887 году споткнулась лошадь, запряженная в бричку изысканного поэта Иннокентия Анненского. Анненский пробыл в Береньзени три часа и написал утраченное стихотворение «Пердь святая».
Федя понял, что на чистом сарказме он здесь быстренько заработает обострение гастрита. Нужно расслабляться. Йога йогой (попробуй, мотивируй себя битый час на коврике пародировать животных), а с негативной рефлексией что делать?
Подвал, где продавали самогон, нашелся сразу. ФМ сталкером последовал от автобусной остановки «Панфиловцев двадцать. Универмаг» за мужчиной с щеками спаниеля и солоноватым ароматическим шлейфом. Мужчина оглядывался на Федора и прибавлял шаг.
В «пещеру», где горела «лампочка Ильича», заливая крохотное помещеньеце неярким «церковным» светом, несчастный вбежал.
— Маньяк! — Он вооружился шваброй и огрел бы ею психотерапевта, но у того имелся ценный опыт общения с буйными: швабру ФМ перехватил, волнения пресек.
— По сто грамм?
— Эдуард. — Проводник пожал Федору руку. — Актер. Драматург.
— Сочинитель, — кивнула девушка-продавщица. Та самая чудаковатая соседка, любительница Куло. — Тысячу восемь рублей и одиннадцать копеек должен! И я больше не верю, дядь Эдь, что у вас мошенники всю пенсию выклянчили и что ваша дочь лечится от нервной худобы!
— Анорексии, — подсказал Федя.
