— Видала я вашу дочу. Она весит как три меня в мокрых шубах!
— Налейте товарищу. Я заплачу. — ФМ рассматривал акварельные рисунки: выразительные, абстрактные и довольно безобразные, они безуспешно маскировали грибок на стенах.
— Ваши? — спросил он «Лилу».
— Ну, мои.
Она поджала губы. В ее «живописи», в тревожной цветовой гамме, где превалировали оттенки бордового, в смещенной композиции и диспропорциональных фигурах с кричащими ртами, угадывались признаки дисфории и посттравматического стрессового расстройства.
— Какие художники вам нравятся?
Продавщица растерялась.
— Ну, я рисую, что мне нравится. — И добавила тихо, стыдливо, что не запоминает сложные иностранные имена.
— Глазунов! Творец! — Эдуард растягивал халявные сто грамм, как диабетик конфетку, как фотомодель котлетку. — Левитан. Айвазовский. А Малевичи с Пикассами — халтурщики и педерасты.
— Слушайте, вы обосновываете вашу вкусовую неприязнь к продукту — произведению — посредством уличения и приписывания изготовителям — авторам — очевидно ненавистной вам гомосексуальности. Что противоречит логике. Если я равнодушен к рэпу. — Федя подмигнул «Лилу». — Продукту. Это не значит, что его изготовители ковыряются в носу. Я ненавижу, когда ковыряются в носу. Но даже если некий рэпер ковыряется в носу, рэп «не мое» не поэтому!
— Сальв
— Почему?
— Я могу на его картины залипнуть на час, два. Правда ваша, я малахольная. — Она вздохнула. — Мои одноклассницы замужем, детей родили, а я… На картинки пялюсь.
— Я сказал, что вы подвержены мерехлюндии. Печали.
— Да? Зря я вас хамом ругала тогда. — «Лилу», улыбаясь Федору, шлепнула «драматурга» мухобойкой по пальцам, тянущимся к прилепленному скотчем к прилавку «мерзавчику»-пятьдесятграммульке.
— Гамон!
Слово ворвалось в подвал прежде Волгина Виктора Васильевича. Отстал он ненамного. Был он бит и зол.
— Мозг отьебал! Тут коряво, подточи. Тут отполируй. Восемь часов я ему подтачивал! Па канцоўцы: не удовлетворяет качество работы. Выблядок! — ВВ проглотил серию стаканов. — Я ему ебнул. Он — мне. И пошел к Богобоязненному побои снимать. Финк теперь мне путевку оформит — рукавіцы шыць!
Автослесарь заметил Фёдора.
— Ты еще, Масква. Думаешь, я скотина тупая?!
ФМ поддержал зрительный контакт с ВВ.
— Я о вас вообще не думал. И я не из Москвы.
Слесарь сел на пол, спрятал лицо в ручищах и заплакал как ребенок. С подскуливаниями и водопадом слез и соплей.
— О Божа! Што я нарабіў? Бедная, бедная моя Эля! Божа, не вытягиваю я! — проорал он в грязный потолок вместо небес. — Разламываюсь! За что ты меня? Ее — за что?
Феденька (скрытно) записывал видео. Классическая алкогольная истерика! Образцово показательная! Пронаблюдать бы мужика до галлюцинаций и попытки самоликвидации. Для науки. Для диссертации.
***
Майор открыл на экране толстого смартфона за три тысячи рублей текст сказки про Джека и бобовый стебель. Jack and the Beanstalk. Он каждый день прочитывал по абзацу. Не ради переезда в Европу, кому он там сдался! Просто когда мужчине за сорок, секс медленно покидает его мысли, проклевываются вопросики.
Что есть жизнь? Что потом? Что до?
«Чем ты занят?!»
«Учу английский» — универсальная отмазка. И совесть затыкается, и жена — практически бывшая, по мессенджеру.
— Хи климбед уп ту зе ску сру зе клоудс. Джек соу а биаютифюл кастле.
Плесов после укола трамала сопел себе на матраце. Лыбился во сне, слюнявил подушку. Едко пукал. Допрос откладывался. Финк уже собирался подобру-поздорову. Вдруг фашист завизжал резанной свиньей.
— МАЙОР! ЗДЕСЬ! ОНА!
Он таращился за спину Евгения Петровича. На стену. С раковиной. И Глашей. Финк обернулся. Ему почудилось, что в углу шебуршится нечто.
И свет померк.
Макаров придает уверенности в любой ситуации. Его тяжесть, рельеф его рукояти. Конечно же, умение им пользоваться, а главное, навык не пользоваться им без крайней нужды. Хотя во тьме проку от него не больше, чем от нательного крестика. Он — символ. Сжимай его, молись, пока вокруг черно.
— Ромка! Ты арестован! Э, болезный? Дёрнешься на меня, открою огонь! — рявкнул Финк.
Тишина.
Майор вспомнил о смартфоне. Сдедуктировал, что от неожиданности выронил его, когда развопился Плёсов. Пришлось вслепую шарить по полу в режиме готовности к нападению психа с отвёрткой. «Молоток», майор! Чудо китайской техники обнаружилось быстро. Вопреки паталогической везучести Финка оно даже не треснуло. Луч хиленького фонарика забегал по гаражу, выхватывая маслянистые пятна на грудях постерных женщин. Шиномонтажник валялся под раковиной. С шестигранкой в шее.
— Voi vittu! («От, блин!», финск.) — пробурчал Евгений Петрович.
