— Мне нихрена не понятно, — признался майор Финк. Он стоял сбоку от сцены. Не в форме. Инфернальный безо всякой косметики.
Доктор Тризны взял у него сигарету, чтобы почувствовать смрад, сплин и идеал своей близкой, паршивой, прелестной юности. Утраченную способность бухать баночные «коктейли», шататься по заброшкам. Понимать непонятное. Расколотое, кривое. Ненавидеть отца. Как люто в шестнадцать можно ненавидеть отца! Его очки Бродского, английскую трубку, залысины в рыжеватой шевелюре а-ля Роберт Плант, его неуловимый интернациональный акцент и дипломатическую отстранённость. Когда на улицах беспредел, задержания ни за что, сфабрикованные уголовные дела, а daddy-бонвиван звонит из солнечной Калифорнии и наставляет, будто Карлсон: сохраняй спокойствие, малыш.
Превратиться в его копию? Да лучше умереть под градом ударов осатаневших silovikов!
Как это было про него! Как это торкало…
Анфиса рыдала, глядя на Лисовского, беззвучно повторяя бессмысленные с точки зрения Федора слова.
—
«Даже не пытайся сравнивать Linkin Park и Куло!» — предостерег Федю-аналитика Федя-поклонник Честера Беннингтона. — «Не смей!»
«Но ты перерос Linkin Park, обидки на daddy. Возможно, Честер тоже перерос Linkin Park? 10. Нельзя быть вечным тинэйджером. В конце концов, молодость изматывает».
Майор первым плюнул и вернулся в гримерку. Налил бренди в два стаканчика. Секунд через дцать к нему присоединился психотерапевт.
— Итого, у нас двое выживших после НЕХ. Волгин, бухарь, не в счет.
Федор сел напротив Финка. Уточнил:
— Таджик и латентный гомосексуал Влади Селижаров.
Евгений Петрович покивал.
— Французы уехали. Масонский заговор…
— Проткнулся медным циркулем?
— Уи-уи, — вздохнул «жандарм». — Думается мне, что убийца — баба.
— Женщина. Допустим! Допустим… Хотя серийные преступления среди женщин — редкость. — Доктор проглотил желтоватую «микстуру», оная оказалась весьма недурственной. Видать, Лисовский из цивилизации привез.
— Скажем, у нее мужская профессия, — дедуктировал полиционер. — Она умная, окружена коллегами-мужиками. Неуемная. Мало ей.
— Дама с гиперсексуальностью, — согласился Федя. — За тридцать. В среднем, пик женской сексуальной активности — от тридцати до сорока. Вряд ли она конвенционально привлекательна, раз не находит, кхм, добровольных партнёров. Ну или ей нравится власть, насилие.
Детективы минуту-другую безмолвствовали. Лисовский фоном речитативил хит про суши.
— Жертвы в основном гастеры. У них начальница — Людка, Туник Людмила. Крупная, напористая бабца. Четверых мужей схоронила, — припомнил Евгений Петрович.
— Черная вдова?
— Типа того. Но ты ж в мистику не веришь. А она их высосала. Был дядька — здоровяк, хохмач. С ней похудел, загрустил. И в петлю. Второй, водила-экстремал, дальнобой, расшибся, блин, на велике! Еще у пары инфаркт…
—
Куло кончил. Зал взорвался.
***
Витя Викторович Волгин сорок кэмэ крутил педали. От Береньзени в облцентр. Его шатало. Он еле-еле пролез в ДК через туалетное окошко, и сразу был изловлен охранниками. Он упирался. Звал Куло, стараясь переорать усилители и мониторы… Тяны в капюшонах и без смеялись над ним. А может, не смеялись. Игнорировали его, сучки. Нежнокожие, мягковолосые! Ему казалось, что они все пялятся на него.
Витю бескультурно вышвырнули из дома культуры. Лежа в луже он думал о том, что ненавидит. В первую очередь, батю. Нищеброда. За куртку, от которой воняет секонд-хендом. За телефон, калькулятор, который мигом разряжается в ноль. За некупленный билет.
