Ладони разбиты. Энтузиазм, доставивший его сюда, иссяк. Автобусы до Береньзени уже не ходят. Больно и обидно. И пусто.
Куло — тут! Не для него. Куло платный. Куло — продукт. А Цой батю возраста плюс-минус Витькиного провел на «квартирник». За так провел, пожалел пацана. Курить не дал, услал на кухню помогать женщинам резать лук — они готовили кастрюлищу плова, для гостей. Батю не обделили. Не обидели.
Просто батя соврал. Про Цоя.
Витя харкнул, выжал капельку крови в середину плевка и пожелал, чтоб отцу прилетело. От заезжих фанатов «Зенита», он ж за БАТЭ. От лошади — пусть лягнет по яйкам. От мамки.
Зачем взрослые постоянно врут? «Следующим летом на море». «Бабушка поправится». «Вернётся твой пёс!»
Попутки свистели мимо. Кому нужен мятый пацан с великом? Спустя отчаянное количество минут остановился «драндулет», переделанный «запор» цвета лялькиного поноса. Вела его коротко и неровно стриженная тетка в камуфляжной алкоголичке. Мотор молчал — не выл. Штука двигалась почти бесшумно.
— Докуда?
— Береньзень.
— Прыгай!
Дверца будто сама распахнулась навстречу Волгину-младшему. Пахло внутри салона не бензином, не освежителем, а пирогами и скошенной травой. Витя почему-то вспомнил бабушку, Еўфрасінню Рыгораўну, коричневую от огородного солнца. А потом сухую, жухлую, забившуюся в угол больничной койки здесь, в облцентре. Шепчущую:
***
Финк уехал. Не выдержал столкновения с современностью, ретроград. Психотерапевт, рэпер и продавщица- ресепшионист_ка остались. Пить. Атмосфера в гримерке магически преобразилась. Из удручающей в умиротворяющую.
Фонарь, завистник с улицы, лил мандариновый свет на классический натюрморт: сырокопченая колбаса тонкой магазинной нарезки, хлеб — щедрой Кириной, немецкие маринованные мини-огурчики, бронированный израильский лимон, шоколадка и печень трески в масле, все разложено на газете «Береньдень». Между фотоотчетом о торжественном открытии мусорки и портретом Рузского в папахе.
Айфон транслировал то хип-хоп, то рок. Федя побеждал. Чем пьянее становились его оппоненты, тем хуже им (Илье) удавалось произносить скороговорку 50 cent и Дэвида Гловера. Тогда как ля-ля-ля… ля-ля-ля… энд носинь элс меттерс — пожалуйста.
— Я думала, ты другой, Куло, — хихикнула Анфиса. — Классный, но важный. Козел.
— Че козел? — нахмурился Лисовский.
— Ну, ты Мирашу бросил, а она моя любимая блогерша. Была. Так её жалко..
— Умерла? — спросил Федя. Он не догадывался, кто это. Наверное, упомянутый гибрид: «ангел сверху, сука снизу».
— Нет! Ты чего? Нет! Разъелась чуть-чуть… И видосики испортились. Ни шуток, ни советов. Сплошняком реклама и бу-бу-бу про плохих мужиков. Куло её довёл!
— Тэдди, почему твоя чика на меня наезжает? — возмутился Илюша.
Федор Михайлович развёл руками:
— Казуальная атрибуция. Личностная.
— Чего?!
— Информации у неё про тебя нет. Ты для неё медиа-картинка. Агрессивный самец. Вот она и приписывает тебе, что «ты довёл» Мурашку.
— Мирашу! — вскинулась Анфиса.
— И про Мирашу ты, кстати, тоже ничего не знаешь, — хмыкнул Фёдор.
— Она веселая. Творческая. Училась на режиссерку в Америке, волонтерила в Индии! Она не только про тональники рассказывает, она просвещает! У нее семь миллионов подписчиков! А у тебя — три тысячи!
Слишком, слишком большая доза переживаний и алкоголя для одного дня. Мухина с пролетарским задором тыкала в начальника указательным, не соображая — в чём, собственно, его обвиняет?
— Мираши не существует, — опрокинул Анфису Илья Адамович.
— Как?!
— Её биография — пиздеж. Ногти она делала. В Мытищах. И текила-герл работала по клубам. Мы ее раскручивали, пока она не начала сношать мозги мне и продюсеру. «Петь хочу, интервью брать хочу, в кино хочу, женись на мне…» — Куло припал к соску кальяна. Выпустил мощную струю. Выдвинул предложение:
— Давай, тебя надуем? Феминистка, филантропка… че будет актуально через год? Женский призыв в армейку? Или возвращение женственности?
— Ей нужен крутой ник.
— Сюзанна Фор. Люси Дау. — Куло передал доктору Тризны извивающуюся подобно кобре трубку.
— Не, это для порно. Или для эзотерички. Тут что-нибудь милое просится, народное. Фиса?
— О! Супер!
— Я звезда. — Анфиса рухнула на кислые от пыли диванные подушки.
Ей мерещился папа. Она мялась перед ним в красном блестящем декольтированном платье. Неудобном. Неуютном.
Папа грустно улыбался.
«Полицейские интерпретируют поступки. Расследования строятся на версиях, а они опираются на опыт полицейских». — Утомлённый каннабисом разум Фёдора Михайловича продолжал кипеть. И обращаться к Евгению Петровичу в полусне тела. — «Мы должны мыслить шире!»
