— Вы меня Феодосием нарекли. ТАКОЕ, дед, творится в головах. Желание выебнуться и соответствовать повесточке. Коммунистической, православной, неважно.
— Да я не спорю. Я тебе втолковываю, балбес, что я не человек уже почти. Овощ. Имя жены забыл! И ты со мной в подполье собрался?!
Тарас Богданович недоуменно наблюдал за внуком, мечущимся по его московской квартире. Сиделку Фёдор Михайлович запер в туалете, отняв телефон. Она орала. Орал телевизор. «Западные лидеры выразили коллективную озабоченность по поводу ареста лиц, аффилированных с лицами, контактировавших с рядом лиц, подозревающихся в спонсировании лица, близкого к лицам, признанным экстремистскими…» Орал Тореадор из оперы Бизе — «Votre toast, je peux vous le rendre…» Под этот аккомпанемент Теодор кидал в чемодан старческий скарб — термокальсоны 5 шт., шахматы, подарок Андрея Дмитриевича С., клей для вставной челюсти, сложенные ходунки и «Похождения бравого солдата Швейка» в канареечной обложке.
— Ты бы девушку лучше с собой взял любимую. Друга верного…
— И коня вороного. Дед! Ты паллиативный. Хули ты жалуешься? Неужели не охота умереть в движении, а не на тёплом толчке?
— Впрочем, — пожал плечами Тарас Богданович. — Меня так заебало! Вид из окна на сирень, с которой я прощаюсь по весне. Фотографии. Запах… Ты чуешь?
Психотерапевт принюхался.
— Чистящие средства. Тальк. Освежитель воздуха. И?
— Больницей, Феся, пахнет! Смертью. В моём доме, где раньше пахло пирогами, духами твоей бабушки и книгами. Да… умереть в движении — выход! Толстовский эндшпиль!
ФМ усадил ТБ на инвалидное кресло.
— А что у тебя с руками? Что вообще с тобой приключилось? — Академик только разглядел забинтованные пальцы внука, пропалены в его бородке и шрам на шее.
— Береньзень. Я расскажу. Потом.
Вошёл Никитка. Осунувшийся, беспокойный. Его двое суток допрашивали о Феде — где он? У кого может скрываться? Не давали есть, спать, принимать лекарства, что для ВИЧ-положительных не опасно, конечно, но психологически тяжело. Угрожали, расписывая в красках, как на зоне обитают «петухи». Он рыдал в три ручья, врал с три короба. Неплохой актёр. И, что гораздо большая редкость, человек.
С Никиткой был Бетал, которому досталось крепче — по почкам. Ему, экономисту, шили хищение в особо крупных. Бетала отмазал Егор, адвокат от Бога (или от Дьявола).
— Сносим вниз деда, и мистера Констриктора, — Федор Михайлович виновато улыбнулся друзьям. Если бы не история с Борзуновым…
Их бы по любому накрыло. Рано или поздно. С фаса или с тыла. От слепого пулемётчика не увернуться ни в какой позе. Спрятаться — лишь в могиле. Он и врагов, и нейтралов, и своих косит. Не потому что псих. Он — оператор адского механизма. Он врос в него, проржавел, стал алогизмом. Слепой железный чел — солдат отчизны. Зарядили, и стреляет черт-те чем. В каждую высунувшуюся башку. Зачем? Ради защиты. Везде ж угроза, экстремисты, содомиты… И куча иных гадов, неведомых лошку. Он — пулемётчик иже мент, укладывающий прикладом, приставляющий дуло к виску, потому что не надо! Не надо! Выёбываться гражданам стада. А надо повязывать ленточки и присягать флажку.
На парковке стоял ничейный Volkswagen Kombi с доверенностью на ФИО Ф.М. Погребничко, паспортом и правами вышеуказанного гражданина в бардачке. Геля раздобыла фургончик и документы через связи в эскорте и комитете в Госдуме по делам национальностей. Ей очень благоволили избранники кавказских народов…
Никитка, Бетал и Федя погрузили в кузов академика, аквариум с удавом.
На электро-самокате прикатил Марат. Он схуднул килограммов на двадцать, глаза впали. Его вдруг выкинули из ординатуры и аспирантуры. И призвали в армию.
— Тут месячный запас ривастигмина и нейропротекторов. — Он сунул Федору Михайловичу кулёк с препаратами для деда. — Вы шлите мне письма… в Заполярье.
— Бумажные? — Ангелина прыснула в кулачок. — Я напишу. Это мило. Дорогой Марат! К нам прилетели журавли…
— А из Индии дойдёт? — спросил Бетал. — У меня билет куплен.
— Валишь из сансары, дезертир? — хмыкнул Скорый.
— Я соблюдаю принцип ахимсы, ненасилия, отсутствия ненависти, друг мой. Здесь и сейчас он неприменим. Я не хочу из-за внешнего давления сойти с моего пути.
В небе над парковкой мерцали звёзды, еле-еле. Их гасила городская засветка. Неслышно поворачивались камеры, закреплённые на столбах забора. «Мини-саурончики» — как сказал о видеонаблюдении Олег. Тот самый тату-мастер, конспиролог, что набил Федору его «рукава» — пионы, масонские очи. Олег куда-то пропал…
От асфальта тянуло жаром.
— Страшно, — прошептала «АСМР-терапевт». — Мы ведь еще увидимся, мальчики?
— В Прекрасной России Будущего, — кивнул актёр.
— В Вальхалле, — усмехнулся академик.
— В мукти, — подтвердил экономист.
Бетал, Скорый, Геля и Никитка на разные лады пожелали семейству Тризны удачи. Федя сел за руль. Едва не сшиб верных друзей, газанув и сдав назад, «механикой» он пользоваться не привык.
— Мне от твоего профессора звонили, — сообщил Тарас Богданович, когда они, периодически тормозясь, выползли на бескрайнее, многополосное шоссе, и влились в поток.
