— Где Шигонин? Что значит «пропал»? Да вы что?! После того, как трех товарищей из Реввоенсовета… проворонили? Найти! Послать людей — на Елкин, на Федулов… Теперь послушайте меня, товарищи. Я прибыл к вам с тем… — Упер глаза в стол, усиливаясь сделать голос железно-беспощадным, и вдруг поднял взгляд на Сергея — и будто убитый Шигонин взглянул из другого вместилища, вбирая, затягивая Северина в неумолимую, необсуждаемую истину: никто ничего в нашей партии не делает сам по себе, его, Колобородова, избрали наконечником, и пройти мимо цели — страшнее, чем смерть. — Имею личное распоряжение товарища Смилги комкора Леденева с его штабом немедленно арестовать.
— За что? — просипел Северин, не в силах вытащить себя из понимания: все сбылось по-шигонински, начавшись не сегодня, не вчера.
— А вы и не знаете? — всадил Колобородов с наслаждением проводника верховной воли. — На том основании, что в корпусе у вас все время гибнут коммунисты. Любой, кто возвышает голос против вашего героя. А вы ему поете оды на взятие Новочеркасска. Довольно рассуждать. Прошу у вас содействия. Все надо сделать скрытно и решительно.
— Протестую, — сказал Северин.
— Это сколько угодно. Протестуйте, пишите — у вас хорошо получается. Но не смейте мешать. Иначе я и вас на месте арестую.
— Арестовывайте, — сказал Сергей, не думая, что́ делает и для чего.
Быть может, он боялся, что Леденев и в самом деле отвернет вот этому мальчишке голову — привычным, естественным телодвижением, пролязгает над головами своих: «Вы знаете, кто я?» — и вся его лава повернет куда скажет, потечет на погибель себе и ему, сквозь белых и красных, на дикую волю — вчерашние герои, обреченные скитаться в гигантском загоне степей, безумея и забывая человеческую речь, пока не обессилеют, не вымрут, приговоренные к ничтожеству и вечному небытию, ибо память о них истлеет быстрее, чем кости их рассыплются во прах. Боялся и хотел остановить — готовностью и самому пойти под арест, выказывая веру, что партия рассудит справедливо. Но разве же теперь он верил в это — свято?
Леденев возвратился в станицу под утро — казалось, уж легко неся свое опустошенно-изработанное тело и даже будто с детской доверчивой улыбкой на оттаивающих, неумолимо спаянных губах — ведь домой же, домой, к тем единственным людям, к которым наконец-то прорубился, оставив по дороге не только клочья мяса, но и собственное имя. К живым и невредимым сыну и жене, которые за все его простили, поскольку было нечего прощать. Он, может быть, уже не верил в собственную невозбранную жизнь, но верил в то, что даже после смерти будет править миром, в котором остается его сын.
Навстречу ему встал Колобородов, втянувший свою непрочную голову в плечи, словно перед прыжком:
— Именем республики… вы арестованы.
Безруким обрубком, шахтером под завалом ждал Сергей, что Леденев подымет взгляд — и этот юноша со всей своею пирамидой реввоенсоветов перестанет быть, но Леденев взглянул на начпоармии, как на комок сгустелой крови, выхарканный на ладонь, как на частицу той непобедимой смерти, которую нес в своих легких. Расстегнул портупею и, как из кожи, вылез из своих ремней, и шашка его, в черненых серебряных ножнах, легла на стол, как вылущенная из живого мяса кость.
Сергей почуял детскую обиду на него: так просто отдать свою лаву и шашку? — и тотчас засмеялся над собой: а не того-то он боялся, что Леденев, упершись, не отдаст, и не того ли требовал от Леденева и себя самого: отказаться от собственной правды, стереть себя, принять любую волю партии, какою бы несправедливой, как отцовский подзатыльник, как пощечина матери, та ни казалась?
Но ведь об этой-то иезуитской тайне лжебольшевиков, червей, болотных гадов, ползущих в инквизиторы, в жрецы, и говорил ему Шигонин: те будут знать, что судят невиновных и даже лучших тружеников революции, а настоящие, честнейшие большевики будут класть под топор свои головы, веря партии больше, чем собственной жизни. «Во что верит человек, то и истина…» Нет, это не может быть правдой. Не должно ею стать. Он должен постичь, своими ушами услышать, за что, своими глазами увидеть, кто будет судить Леденева, — для этого и сам идет под суд: испытать, прокалить свою веру.
Но как же отвратительно-страшны вот эти руки, впервые за полжизни разлучившиеся с шашкой, оплетенные толстыми полнокровными жилами и набрякшие запертой нерастраченной силой. Неужели их выпотрошат, успокоят до срока? Но что мог сделать этот человек? Ощериться как зверь? Всесильный там, где надо было убивать и умирать, в своей естественной стихии, он был беспомощен перед громадой подавляющего большинства, сплоченного единой верой, — в конце концов, перед законами, которых он, читавший только Библию, не знал, перед машиной государственного делопроизводства.
Человек этот мог говорить о себе только собственной жизнью, а теперь предстояло — словами, какими-то другими, не известными ему, не своими словами, да и слов оправдания от него уже, может, не ждали.
