Вернувшись к себе, он наконец-то развернул Мироновы листки, и первая же строчка ударила ему в глаза, как солнце:
«Гражданин Владимир Ильич! Именем революции требую прекратить политику истребления донских казаков». Дальше можно было не читать, но Роман все выхватывал из чернильных рядов: «Я не могу согласиться с разрушением всего, что имеет трудовое крестьянство и что нажило оно путем кровавого труда… и если это так, то я отказываюсь рассматривать народ как средство для строительства отдаленного будущего. Разве современное человечество — не цель, разве оно не хочет жить, разве оно лишено органов чувств, что ценой его страданий мы хотим построить счастье какому-то отдаленному человечеству?»
И не то подмываемый правотой этих слов, не то подтолкнутый необъяснимой завистью к Мирону, он вырвал из тетради чистый лист, по-детски помусолил чернильный карандаш и, открыв от усердия рот, начал жать из себя на бумагу:
«Уважаемый товарищ Владимир Ильич!
От имени бойцов 4-й Петроградской кавдивизии шлю вам наш сердечный привет как непреклонному бойцу за интересы трудящихся, а также уверение, что мы как вставшие бесповоротно под красное знамя и дальше будем бить проклятые белые банды до полной победы рабоче-крестьянской трудовой революции, не щадя своих жизней.
Считаю своим долгом революционного бойца описать лично вам положение дел на Южфронте. Не могу согласиться, чтобы вы о нем знали и все делалось с вашего одобрения. Второй год кряду мы ведем кровавую борьбу с генеральскими бандами, имея великую цель — свободу всех трудящихся людей от угнетения. Наши части проходили вперед в полном порядке и без пощады предавали смерти всех врагов Советской власти, которые взяли оружие, и все, какие есть в округе, бедняки с охотой шли за нами, считая нашу власть себе родной, как собственную мать. Такое же доверие внушали мы и многим казакам-середнякам, которые за атаманами и генералами идти не хотели, а если и шли, то лишь по своей темноте либо по принуждению.
