– Домовики мы, – объяснил старичок тем же маленьким голосом, – размножаемся, как бабочки. Только они – из гусениц, а мы – из крысок.
Одна из «крысок» в это время подбежала к нему, и старичок потрепал её за загривок:
– Миленькая.
Ковшик вопросительно глянул на меня. «За свою поводырскую карьеру я повидал многое, – говорили его умные глаза, – но чтоб такое…»
– А ты что здесь делаешь? – вдруг накинулся на меня старичок-домовичок. – Нас людям видеть нельзя! – Он оскалился зубами-кольями, зубами-копьями, острыми клыками и встал на четвереньки. К нему понабежали такие же старички. Они щерились, как масюсенькие собачки динго.
Несколько жирных крыс медлительно обмазывали себя глиной, готовые окуклиться, и не обращали на нас никакого внимания.
– А за что вы Сковородку утащили? Ну-ка верните её обратно! – я топнула ногой, случайно пнув одного из домовичков. Тот, поскуливая, галопом удрал в кусты.
Ковшик посмотрел на меня с одобрением.
– Какую сковородку? – покраснел домовик. – Мы посуду не воруем!
С рычанием «Брешешь!» Ковшик прыгнул прямо в гущу старичков. Они бросились было врассыпную, но главарь, стирая со щёк предательский румянец, рявкнул:
– Держать строй!
Тысячами острых зубок вцепились домовики в Ковшика, а тот вертел головой, молотил лапами и отряхивался, пытаясь избавиться от грызунов.
Я ломанулась вперёд. Позади кустов, в мелькании гигантских лопухов, я разглядела нечто ужасное: огромную куколку, из которой торчал чёрный кудрявый хвост. Споткнулась о корень, грохнулась, уткнулась лицом прямо в куколку и, не вставая, начала раздирать её слой за слоем.
– Низззя! – запищал главарь. Я почувствовала, как неприятные лапки взбираются по лодыжке. – Не трожь подарок Дворнику! Из этой куколки вылупится Мегадомовик, и он будет жить в первой квартире!
– Из этой куколки прямо сейчас вылупится моя собака! – я скинула домового на землю.
Сковородка, очень грязная, сонная, но вполне живая, плюхнулась мне в объятья. Я прижала её к груди. Она открыла чёрный глаз и лизнула меня в щёку. Грызуны мерзкой волной взбирались по ногам и пищали:
– Такая красивая, красивая, мы её в секретном тоннеле к кинозалу встретили, увидели, обалдели, будет подарок Дворнику, подарок первой квартире, отстань от нас!..
Руки были заняты Сковородкой, я пошатнулась, поискала глазами Ковшика. Тот лежал на земле, искусанный и обмотанный какой-то дрянью. «Извини, что подвёл, – говорили его мудрые глаза. – Я поводырь, а не крысолов».
Я отчаянно лягалась. Не дамся врагу!
– Сковородочка, просыпайся! Беги!
Мощная струя сбила домовичков с моих ног: за кустами стоял Вова с огородным шлангом.
– Зубы прочь от Тройки! – кричал он.
Домовики разбегались, брезгливо отряхиваясь. Один из них нёсся на своих четырёх, стуча деревянной прищепкой на хвосте.
Я кинулась освобождать Ковшика. Сковородка помогала мне зубами. Вовка с удовольствием поливал нас, будто мы цветы.
– Перестань уже! – взмолилась я. – Губы синие! И телефон ты небось залил!
– Прости, – Вова выключил шланг. – Они… это… просто очень воды боятся.
– Ну ничего ж себе… – я, отдуваясь, села. – Я думала, домовые, они добрые, очаг берегут и всё такое. Ну, или как в «Гарри Поттере» – копаются в огороде и похожи на картофель.
– Так и есть. Что добрые, – согласился Вова. – Домовикам дом нужен. А тут у них… родильное отделение. Эти пока бездомные. И пока не о чем заботиться, они очень злючные. Один вот вчера цапнул, – он показал перевязанный палец.
– А чё ты им тут крысиного яду не насыплешь?
Ковшик, Сковородка и Вова странно на меня покосились.
– Ладно-ладно, погорячилась! Приятные такие старички. Милаги.
– Какой же дом без домовиков, – Вовка развёл руками. – А у нас тут квартир не насчитаешься, и везде покой нужен.
– Ты… это… – один мокрый крысовичок выполз из-под подорожника. Поверх нарисованного красного кафтана по нему бегали крупные мурашки. – За Сковородку извини. Не хотели мы, влюбились просто, – он пожал плечами и улыбнулся. – Нет, мы хотели-хотели, мы очень её хотели. – Он зазвенел маленьким злым хохотком и ускакал по траве.
– Тройка, ты её теперь береги, – посоветовал Вовка. – Пойдём, провожу вас.
– Спасибо тебе, – я пожала его руку, – за то, что спас.
Мой третий глаз увидел, что Вове очень приятно.
Мы теперь в кинотеатре Петра Олегыча часто зависать стали.
В марте оно как: солнце уже тёплое, сугробы стаивает.
Крики китов из Тихого океана чаще до высотки долетают.
Всё тайное становится явным. Тётя Вася КГБ каждого пса из нашего дома по форме кренделька на газоне узнать может. Она у нас очень толерантная: позорище прилетит любому, вне зависимости от пола, возраста, расы и уровня дохода.
– Что ж вы, товарищ Полученков, за своей Тефтелей не подобрали? – гудит она на весь двор. – А ещё актёр!
Сидишь уже так на качелях, расслабишься, веснушками загораешь под аккомпанемент тёть-Васиного могучего баса, смотришь, как Аркаш Горыныч мимозу в вытянутой руке тащит. Весна. И вдруг: налетит метель, занесёт труды солнца и тёть-Васины дедуктивные происки.
