На улице было по-прежнему жарко. Навстречу нам шла группа конспирологов в очках.
– Ну что? – не удержалась я.
Бледный и длинный пожал несуществующими плечами:
– Звонили-звонили, открыла та самая старушка с фиолетовыми волосами, которую мы у подъезда встретили. Оказалось, она там и живёт. Квартира как квартира, ремонта лет тридцать не видела, гриб на подоконнике в банке.
– Никаких следов Гагарина, – разочарованно добавил его собрат.
И они грустно удалились в вечернее марево жары, сутулясь и потея.
Ай да бабушка Варя, ай да молодец! Недаром театральный в молодости заканчивала.
Ещё одна летняя беда – мотоциклы. Далеко внизу под нашими окнами – светофор. Мирный в дневное время, он щёлкает тремя цветами, переключая транспортный поток.
Но стоит над Москвой сгуститься ненадёжным летним сумеркам, как этот светофор начинает дико раздражать любителей погонять по пустым дорогам. В красные периоды они стоят на нём, газуют, рычат, испускают чёрный дым. От этих звуков я подскакиваю на кровати, вынутая из самой сердцевины сна.
Только что я спускалась по странным лестницам, смотрела в глубокий колодец-глаз, и вот уже тут, на поверхности матраса, дрожу, потому что со сна показалось, что потолок падает.
Я не сплю, стою на балконе, и русский Илья из квартиры один два три тоже не спит, стоит. Илья-немец использует ушные затычки, Илья-француз храпит, включив себе в наушники АСМР[59] с шёпотом красивых женщин, а у русского от любви бессонница: с тех пор как Илья по авосю со своего тридцать второго спустился, он всё ищет девушку, которая ему косу скинула, да не может найти.
Чего он только не пробовал: и перед камнем с советами стоял (направо пойдёшь – коня потеряешь), и туда, не знаю куда, ходил, и то, не знаю что, приносил, и стрелами вновь болото закидывал, – ничего не получалось, насинг[60].
«А ты вычисли, в какой она квартире живёт», – давал немец рациональный совет. Русский пытался, но со счёта сбивался. «Иди туда, куда ведёт тебя сердце», – говорил француз, но сердце вело Илью к холодильнику.
Вот и сейчас он задумчиво стоял на балконе, жевал бутерброд с холодной котлетой и солёным огурцом. В негустой июньской ночи это было скорее слышно, чем видно: в воздухе разливался божественный запах с ярлычком «ужин у бабушки». У меня потекли слюнки.
– Хочешь? У меня ещё один есть, – Илья услышал урчание моего живота.
Я перегнулась через перила: не ползёт ли Неспун? На английском мы проходили, что тинейджеры с тринадцати лет начинаются, потому что именно с них у числительных идут окончания teen: двенадцать – короткое, расплющенное, как лягушка, twelve, а тринадцать – уже звонкое thirteen. И так идёт до двадцати: к twenty teen’ы заканчиваются, начинается взрослая жизнь. Это я к чему: лингвистически я ещё ребёнок, до подростка пары лет не хватает. И я не сплю. Лакомая мишень для Неспуна.
Но по стенам высотки никто не карабкался.
– Хочу, – шепнула я.
Илья уже спускал мне бутерброд, привязав к дрону.
– От одного из споров остался, – махнул рукой он.
Я откусила сразу половину. Мама учила меня не говорить с набитым ртом, и поэтому я посочувствовала мысленно: «Грустишь?»
«Грущу», – ответил Илья.
«Так и не нашёл её?» – «Не-а».
– Может, у тёти Васи КГБ спросить? Она всё про всех знает, – прожевав, вслух предложила я.
На лавочку мы пошли вместе. Жару крепко сдобрил тополиный пух. Сашу мама солнцезащитным кремом намазала, и пух прилипал к его лицу.
Тётя Вася КГБ выкладывала мозаику из сломанных «жучков»[61] и очень обрадовалась нашей делегации. Она вся подалась вперёд, готовая сплетничать и давать советы. Но когда Илья рассказал, кого ищет, достала веер и демонстративно загородилась.
Мы с Саньком переглянулись.
– Так вы не знаете, где она живёт? – спросил русский.
Тётя Вася КГБ молчала, мучилась. Желание рассказать боролось в ней с инстинктом самосохранения.
Наконец она повернула веер ребром, приглашая Илью уединиться. Я приоткрыла третий глаз.
– Забудь про неё, добрый молодец, – мрачно сказала тётя Вася КГБ. – Варвара это, краса, длинная коса, из пятьдесят пятой. Не твоего поля она ягода.
Но русский не слушал её причитаний. Он просиял от имени и номера 55, щурился и считал на пальцах.
– Пятнадцатый этаж! – воскликнул вдруг он так неожиданно, что тётя Вася уронила веер. Саша от напряжения не выдержал и начал яростно чесаться, дёргая щеками. Но пух не отставал. За Ильёй уже хлопала подъездная дверь.
– Нет её там, – тётя Вася теребила жилетку, решила было встать, но передумала. – Увезла она её, с тех пор и увезла.
– А кто увёз? – спросила я.
– Не скажу я! – она пыталась поднять веер, тяжело накренившись к земле и покраснев лицом. – Порчу наведёт, сглазит, кошмары нашлёт, а у меня живая вода почти кончилась, Кашпировский-то[62] уже лет тридцать как не заряжал.
Мы с Саньком ничего не поняли, но я соврала сразу же:
– У мамы целых два литра в буфете стоит, я вам принесу, не переживайте!
– Нам о-о-о-очень интересно, – Сашка присел и протянул ей веер.
