Увлекательно, только в минус тридцать лицо прямо на лёд отваливается. У нормальных людей в такие морозы школы закрывают, но у нас Сан Саныч даже физкультуру в парке не отменил.
Ему самому никогда не холодно. На улице Сан Санычу достаточно тонкой шапочки и телогрейки. Физрук называет это «любовь греет», хотя ясно, что греют Сан Саныча семьдесят лишних килограммов. Правда, сам он их лишними не считает.
– Это комок мышц! – говорит Сан Саныч, подхватывая живот с двух сторон и любовно взвешивая.
Сан Саныч когда-то был чемпионом всех чемпионатов по вольной борьбе, его девяносто третья квартира завалена кубками и медалями. На заре, в полдень и на закате своей спортивной юности он действительно качал мышцы, ну а теперь что есть, то есть. Наш физрук выглядит так, будто вокруг него ещё человека три обмотано. А он сам, молодой, гладколицый, прячется где-то внутри.
– Ать-два! Ать-два! – кричит Сан Саныч на нас. – Левой, правой, левой, правой, левой!
Седьмой «А» гребёт на лыжах в замёрзшем воздухе, как в стекловате. Мне мама лицо кремом от холода намазала, он жирный и вонючий. Ещё шапка, которая на лбу красные вмятины оставляет. Они, как снимешь, минут двадцать не проходят.
Я бешусь на Сан Саныча, потому что сегодня печальный день: мы отдали Изюма. Он признал в Седом отца, а в Светке – хозяйку, но я уверена: Изюму тоже грустно. Пилю по лыжне и представляю, как мой щенок, одинокий и обездоленный, лежит под дверью, свернувшись на рваном коврике.
Я видения отгоняю: Светка хорошая и собак любит, я знаю, знаю. Но это ведь Изюм! Плакать нельзя: слёзы сразу замёрзнут. У Сан Саныча вон брови в сосулях – дышит слишком активно.
Быстрей бы обратно в школу, быстрей бы кончился день, быстрей бы каникулы, а с ними и Новый год.
Вчера папа привёз из гаража две коробки с искусственной ёлкой и умотал в Питер – испытывать пуховик с антиморозным покрытием. Там ведь ещё холоднее, плюс ветер с Финского залива.
Вечером, после школы, лыж и парка, мы включили «Один дома» и открыли коробки, оказалось, что папа забыл в гараже один ящик с ветками и подставкой. Но мама не растерялась – воткнула ёлкин ствол в стеклянную вазу, обмотав пледом, чтоб держалась. Получилось даже красиво, как грязный снег во льду, потому что плед бежевый. Ёлку мы поставили в угол, она всегда там у нас стоит, а ветки, что были, воткнули спереди. Там такие дырочки специальные. Задние дырочки у нас остались пустые, ёлка со стороны угла получилась лысая. От двери вроде не видно, но если на диване сидишь – просвечивает, 2D в общем. Дважды дырявая.
– Ничего, – сказала мама. – Главное, нарядить погуще.
Я из ихнинских полароидных фоток сделала длинную гирлянду и развесила, чтобы прикрыть дырки. Сёстры залюбовались: Алька, загоревшая в точечку, Сашка в песке с мордой чёрта вместо лица, Лила, улыбающаяся, как кинозвезда, на фоне чьей-то попы в стрингах, панорамные фото с горы (виден только туман), я моргнула, я говорю, я и семь несуществующих подбородков…
– А хорошо мы съездили, – мама рассматривала снимок семьи на фоне «Соника».
– Я знаете какой год вспомнила, – сказала Лила. – Когда мы живую ёлку решили поставить, но тянули с покупкой, чтобы она не осыпалась подольше и постояла. В итоге папа пошёл на базар только тридать первого декабря, а там уже всё приличное раскупили.
Я ничего подобного не помню, потому что была слишком маленькой. Зато Аля скорчилась от смеха:
– И он выбрал тако-о-ое…
– …принёс домой, – невозмутимо продолжила Лила, – мы её в гостиную: верхушка кривая, ветки редкие, сбоку обстриг кто-то… и мама такая: «Ну что, наряжать будем или сразу выкинем?»
Мама тоже засмеялась и протянула телефон:
– Смотрите!
Её смартфон – любитель видосики сделать. Составит фотки в один ему понятный логический ряд, назовёт как-нибудь вычурно, типа «Лучшие моменты ноября», и маме подсовывает: смотри, мол, хозяйка. В этих самых лучших моментах ноября, например, были одни градусники (мама посылала участковому врачу) и таблетки (участковый врач посылал маме, чтобы мы знали, какие покупать). Тогда приходилось лишь фотографировать, потому что из-за вавилонки ни писать, ни читать не получалось.
На этот раз видео называлось «Я люблю выходные». Под лёгкую, радостную мелодию мы просмотрели фотографии наших заплаканных лиц из-за расставания с Изюмом, мятого после шапки лба с комментарием «Меня пытали!», Лилиного огромного прыща (похожего на макросъёмку Марса), упаковки разбитых шаров с папиной подписью «Это не я!» и сто изображений полулысой ёлки.
– Лил, прыщ-то зачем? – удивилась Аля.
– Маме отсылала, как замазать, спрашивала, – буркнула сестра.
– Отличная подборка, правдивая! – подытожила я.
Даже настроение немного улучшилось.
На Новый год родители пригласили бабушек Варю и Валю.
Мы с Цабраном и Мартой сидели на подоконнике, смотрели в окно. Далеко внизу по тротуару брёл Василий Морозов. Навстречу ему шёл актёр Полученков. Он покачивался и улыбался очень по-доброму. Видимо, возвращался с какого-то корпоратива.
Падал снег.
