Моя семья послушно сидела на изоляции: со Сковородкой ходил гулять тот, у кого температура ниже, молча и в ушных затычках. Папа ещё надевал маску и перчатки, наверное, боялся, что жесты тоже заразные.
Было грустно и одиноко. Мой привычный шумный мир превратился вдруг в тишину. Даже книжку не почитаешь. Не посмотришь фильм. Совместные трапезы прекратились: так как никто никого не понимал, мы со временем стали готовить каждый только себе. С доставкой и магазинами тоже были проблемы. Хорошо, что папа пару лет назад работал испытателем бункера, и с тех пор у нас на антресолях хранились внушительные запасы гречки, на чёрный день. Когда еда в холодильнике закончилась, а произошло это довольно быстро, чёрный день наступил. Вернее, он был гречневый. Как и последующие, похожие друг на друга.
Лила худела на глазах. Изоляция помогла ей сбросить вес гораздо лучше цветной диеты. Папа с мамой в этом вакууме точно бы развелись, если б понимали, на какую тему жестами ссорятся.
Самое печальное, что нам не становилось лучше. Лекарства не помогали. Чай с вареньем тоже. Температура поднималась и спадала волнообразно. Понимание не возвращалось. На тринадцатый день болезни я подумала, а вдруг так теперь будет всегда, и стало по-настоящему страшно.
Зина и Юлий Владимирович при этом по-прежнему не заразились. Врачи начали изучать их на предмет антител. Но ничего не нашли. Потом предположили, что пожилые люди не болеют вавилонкой, но Зина была достаточно молода. Тогда, сказали врачи, возможно, вирус не берёт курящих. Но Зина не курила. Не оседает на тех, кто соблюдает меры безопасности? Врачи, как и мы, не знали, что делать, и поэтому изобрели вакцину. Она почему-то стала называться «Кадиллак».
От «Кадиллака» некоторые заболели, а некоторые перенесли вавилонку частично, например, перестали понимать только сообщения в ватсапе. Нас это не касалось: уже болеющих нельзя прививать, известный факт.
Прошло ещё две недели, и жители второго подъезда начали потихоньку выкарабкиваться. В один прекрасный день я заметила, что понимание частично вернулось: я стала различать, что говорят женщины. Это было будто заново учиться ходить – каждое слово приходилось сперва расшифровывать. Но прогресс налицо: я уже могла составить фразу и как-то на неё ответить. Моё выздоровление пошло на пользу женскому составу семьи Тёплых: Лила, Алька и мама обнаружили, что понимают меня. С мужчинами было по-прежнему туго.
На волне этой надежды меня послали в магазин, потому что на кассе сидят женщины. Да и худеть на гречневой диете надоело. Чтобы никого не заразить, я пошла как папа: в затычках, маске и перчатках. Накупила с голодухи и с папиной карточкой столько, что несла пакеты домой перебежками: от скамейки до бордюра. И тут подходит ко мне Зина с плеером и говорит:
– …
Пришлось затычки вынуть, чтобы её услышать, и тут же на меня набросились звуки улицы: машины, звон трамваев, курлыканье птиц, мяуканье котов. Я чуть с ума не сошла с непривычки.
– Давай помогу! – протягивала Зина руки к моим покупкам, вынув из одного уха наушник.
– А ты что же, – оторопела я, – не боишься заболеть?
– Да не верю я в эту вавилонку! – сказала Зина. – От всего не убережёшься. А дома полжизни сидеть жалко, она и так короткая.
– Да при чём тут… – начала было я, но тут услышала музыку.
Из Зининого наушника лилась божественная мелодия. Кто-то играл на гитаре, кто-то протяжно пел, вполне возможно, это был один и тот же человек.
– Что это у тебя? – спросила я и посмотрела на неё, как голодающая.
– «Нирвана», – пожала она плечом. – The man who sold the world. Хочешь?
Не дожидаясь моего ответа, она сунула мне наушник в ухо. Музыка полилась в меня и наполнила до краёв. Мне стало так хорошо, что из глаз брызнули слёзы. А мир, глухой, непонятный и нецветной, засиял.
Я притащилась домой (хотелось бежать вприпрыжку, но сумки были тяжёлые), распахнула окна, врубила колонки и жестами показала копающимся в продуктах родственникам вынуть затычки. Аккорды пронзили нас как ток.
Наконец папа вынул батон изо рта и крикнул:
– Я понимаю! Понимаю, что поёт Курт![92]
И судя по лицам мамы и сестёр, они тоже понимали.
Так мы и выздоровели. А врачи включили музыку в обязательный протокол лечения от Вавилонского вируса.
Осень кончалась. С этим карантином она пролетела как один день. Один бесконечный день сурка. Я окрепла, походила недельку в школу и однажды после обеда взяла ключи и пошла в первый подъезд вместо своего, второго.
Квартира сорок два была на двенадцатом этаже. Интересно, что я там найду? Сокровище? Золото-брильянты?
Для проформы я позвонила в дверь. Мне никто не открыл, но я и не ждала. Я достала связку Леща. В двери было два замка, и я сразу определила, какой ключ к какому замку подходит. Через секунду я уже была внутри.
Передо мной был простой тусклый коридор. Обои в горошек. Только тут я подумала, что надо было взять с собой Сашку. Но возвращаться – плохая примета. И я пошла вперёд. Хорошо хоть, мамину кофту с Минни-Маус догадалась надеть. На удачу.
