– Послушай, животное, – Жмурко наклонился к задержанному. – Если ты решил вот так просто съехать на дурку, то очень ошибся. Если ты и сойдешь с ума, то только от того, что тебя будут насиловать таджики в самой вонючей камере «Матросской тишины». Зачем ты девок замучил?
– Каких девок? Ну, скажите мне, – простонал Мозгалевский.
– Вот этих, – следователь швырнул на стол фотографии с изуродованными огнем лицами.
Мозгалевский ясно вспомнил страшный давний-давний сон про червей. «Вера, Инесса, Дорогомиловская улица, 21-й дом, код 15к1891». Каждая подробность, выплевываемая памятью, раскаленным клеймом жгла душу Мозгалевского. Почему он помнит сон, который видел так давно, накануне их первого свидания с Аленой? Этот сон, дохлые шлюхи, Сталин, Берия, Жуков, лоботомия в Мавзолее! Это бред, кошмарный сон! По-другому и быть не может. Памятное бессилие вытягивало из груди лишь тихий безумный стон.
Мозгалевский очнулся в камере. Наверное, закрыли ночью. Ему казалось, что живой свет кончился сутки назад. Он был уверен, что сошел с ума. Как ни странно, но эта мысль смирила и успокоила. Вера в собственное безумие все расставила на свои места, предав стройную логику тому, что происходило. Единственное, что возвращало Мозгалевского к мрачному сюрреализму действительности, – трепет перед любимой семьей. Несмотря на обжигающий страх за состояние беременной Алены, в своей невесте Мозгалевский был уверен. Он знал, что Алена не отступит и не предаст, никогда не поверит следствию.
Как только он зашевелился на шконке, дверь открылась и его перекинули в соседнюю камеру. В новую «хату» он вошел сломанным маятником, инстинктивно кивнув в электрический сумрак, размывающий лица постояльцев.
Мозгалевский молча рухнул на нары.
– Слышь, чо за беда? – захрипело из глубины камеры.
– Жена беременная, одна осталась, – прошептал себе под нос Мозгалевский.
– Не одупляешь? Приняли, говорю, за что? – требовательно и по-хозяйски продолжал незнакомец. – Наркоша, бл…?
– Нет, наверное, – вслух размышлял Мозгалевский. – Говорят, убил я.
– А чего обморок такой? Крови боишься? – по-лошадиному гоготнул собеседник, поддержанный еще двумя голосами.
– Проблемы со здоровьем. – Мозгалевский судорожно пытался найти в голове какой-нибудь подходящий диагноз, чтобы избавиться от назойливых соседей.
– Пассажир-то тепленький, – размышлял вслух невидимый в камерной чаще сокамерник. – Угасятся колесами, черти сладкие, и людей мочат.
– Звать-то тебя как, Вася? – снова раздался командный голос.
– Меня? Владимир, – пробормотал Мозгалевский.
– Кого замочил-то, Вова?
– Никого. Не я это.
– Не сухарись, братан. Эту шнягу ментам втирай. А здесь перед тобой порядочные арестанты. Спросим с тебя за фуфло, как с понимающего.
– Ты сам-то кто такой? – неожиданно резко даже для себя самого спросил Мозгалевский.
Из сумрака не спеша, словно с опаской, выглянули три физиономии.
– Слышь, мышь, – растянуто повел угристый парнишка с тугой бицухой, – ты с вором разговариваешь.
– Кто здесь вор? – Мозгалевский чувствовал, как он вновь обретает рассудок и смелость, которая обычно приходит за обреченностью.
Главный спикер арестантского собрания, которым оказался скрюченный грузин с помутненным взглядом и худым мешковатым лицом, сделал еще один шаг к гостю и уверенно тряхнул головой, пытаясь просчитать, во что может вылиться странно завернувший разговор.
– Вор Егор по кличке «Жопа»? – засмеялся Мозгалевский, наглостью и спокойствием вгоняя в ступор блатных.
Обозначившийся вором тупо продолжал таращиться на Мозгалевского, остальные двое дико скакали глазами друг по другу.
– Батя, можно я его обоссу? – снова прорезался молодой.
– Обоссы прохожего на себя похожего, – уже без смеха процедил Мозгалевский, приподнимаясь на нарах. – Короче, чтобы наш разговор не зашел туда, где вас уже по понятиям придется сливать, хочу прояснить ситуацию. Я близкий вора Кости Костыля. Местные мусорские спектакли, где такая шерсть, как вы, исполняет блатных, я знаю. Что вы за такие беспредельные рожи и адреса ваших крысиных семей, я при желании буду знать через час после встречи с адвокатом. Поэтому дышите тихо, дайте думать.
Не успел Мозгалевский закончить тираду застывшим от изумления соседям, в камеру зашли сотрудники изолятора и забрали Владимира.
– Куда? – равнодушно бросил Мозгалевский, переступая порог.
– На свиданку, твоя пришла.
– Сколько я должен, ребята? – задыхаясь от нахлынувшей радости, прошептал Мозгалевский.
– Она отблагодарила, – пробурчал сержант.
– Мало, надо больше, – твердил себе под нос Владимир.
Вели его недолго. Коридор-лестница-коридор. Посадили в бокс со стеклянной перегородкой и телефонной связью.
«Как же она сумела, ей же вот-вот рожать. А если от волнения… Она твердая, справится. Вместе прорвемся. А если даже и посадят, то непременно меня дождется, кому она нужна с грудным ребенком».
