Душа Мозгалевского была изношена страстью. Он часто влюблялся в кокаиновом бреду, периодически начиная сожительствовать с «моделями». Обычно такие отношения разбивались о быт, день и трезвость. Из судеб своих олигархических друзей он вынес аксиому: «Никогда не общайтесь с дураками – они могут стать вашими подельниками, и никогда не увлекайтесь проститутками – они могут стать вашими женами». Но в мечтах о девушке, чистой душой и телом, он продолжал таскаться со шмарами. Но там, где было тепло, не было жарко. Привыкший сгорать, он уже не мог согреться. Все его влечения были сотворены из той же грязи, что и он сам. Мозгалевский жаждал Воскресения, но субботняя ночь была безрассветна.
Владимир не спал уже четыре дня. Он затворился в апартаментах на Дорогомиловской улице, где обитали две подруги, одна из которых стала недавно его пассией.
Девушки, привыкшие к чудаковатостям одуревших от роскоши мужчин, разучились удивляться. Володя заехал к ним сутки назад. Вытряхнув из карманов пятьдесят тысяч долларов, он потребовал от девок достать кучу наркоты, несколько софитов и жесткую табуретку, которая, как он полагал, не даст ему заснуть. Деньги сработали, и Мозгалевского приняли как родного. Через два часа в квартире наладили бесконечно яркий свет, раздирающий глаза, и музыку, сотрясающую соседей. У Веры и Инессы, так звали хозяек, Мозгалевский вырвал честное слово о посменном дежурстве с самыми широкими полномочиями для стражи его бессонницы. Колоться героином сразу он испугался, решив еще хотя бы на чуть-чуть оттянуть посвящение в наркоманы. С выпученными глазами под «колесами» он сутки протанцевал на кухне. Истекали пятые сутки бодрствования. Обдолбанные и изможденные дамы, презрев условия соглашения, завалились спать. Проклиная «продажных тварей», ломая зубы об зубы, Мозгалевский ширнулся героином. Белый свет, наполнявший комнату, вдруг стал черно-красным, музыка, раздуваемая колонками, раскаленными иглами вонзилась в затылок Мозгалевскому. Он схватился за голову, но тут же отдернул руки, до мяса изранив ладони о торчащий вместо волос огненный частокол. Кровь, сочившаяся из ладоней, была густой и жирной, зелено-болотной с запахом ила. Странная кровь не текла и не сворачивалась, она распускалась грязно-затхлыми снежинками, окутывая руку теплой склизкой паутиной. Мозгалевский решил выключить музыку, схватил айфон, раздававший треки. Но пальцы проваливались в сенсор. Владимир рванул за провод, но словно о струну отсек четыре перста, которые, упав на пол, превратились в кучу червей, медленно расползавшихся по кухне. Он кинулся в спальню, стал будить Веру и Инессу, пачкая кровавой жижей их стройные синие тела, они не дышали, а лишь таращились застывшими глазами, дико улыбаясь. Позади он услышал шелест, оглянулся. Пол трепетал и шевелился. Черные черви, родившиеся из его пальцев, жрали друг друга, но их отчего-то становилось стремительно больше. Тогда Мозгалевский стал срывать шторы и постельное белье, бросая все в середину комнаты, нашел бутылку абсента, облил проституток, которых уже начали травить черви, затем поджег шторы и девок.
Через час он добрался до дома, почистил зубы, смыл всю слизь и пошел спать. Проснулся Мозгалевский ближе к вечеру следующего дня. Из сна он помнил лишь отрубленные пальцы и нашествие червей. Он нашел телефон, валявшийся в ванной комнате. Из пропущенных сообщений: «Здравствуйте, это девушка-авария)) Мы на дороге познакомились. Хотела еще раз вас поблагодарить. Вы меня прямо спасли. Хорошего дня. Алена».
Мозгалевский стал припоминать, как два дня назад он проезжал аварию на Выборгской улице. Девушка на «Лансере» въехала в «Ленд Круизер», за рулем которого сидел толстый азербайджанец. Он выскочил из машины и заорал на девчонку. Владимир заступился, прогнал обидчика и оставил свой номер телефона на случай, если потерпевший попытается потребовать сатисфакции. Алена только дрожала и благодарила. На вид ей было чуть за двадцать, хотя возраст могли скрывать скромность и беззащитность. В ней чувствовалась стать и порода. Узкая талия, широкие бедра, русые волосы, зеленые глаза. Черты лица отсвечивали нежной простотой и искренностью.
Вспомнив, Мозгалевский тут же перезвонил и услышал на другом конце провода робкое и счастливое «але». Сломав застенчивую попытку перенести встречу, Владимир договорился поужинать в тот же вечер. Достав бритву, он заглянул в зеркало, откуда на него смотрел его отец. За последнюю неделю Мозгалевский осунулся и постарел. Впалые щеки с седой щетиной, истощенный взгляд, взъерошенные сальные волосы рождали жалость к самому себе. Но предвкушение предстоящего свидания реанимировало Мозгалевского. Гигиена и косметика сделали свое дело. Мозгалевский заказал цветы и столик в ресторане на Пятницкой. Алена не опоздала, она была великолепна. Черное праздничное платье облегало изящную фигуру, длинные волосы скромно собраны в пучок.
