– Женился неудачно, – словоохотливо откликнулся сосед. – Думал – счастливый билет вытянул. Чего мне не хватало в этой жизни? Своя мойка в Очаково, точка на Кунцевском авторынке, бабам нравился. А тут возьми и познакомься с дочкой областного прокурора. У нее «гелик» последний, живет на Арбате, замуж хочет. А я и не против. Месяц повстречались, обрюхатил и кольцо подарил. Только родители ее шибко оказались не рады. Они прочили Анне иную партию – сына хозяина мусорного полигона. Я их понимаю. С одной стороны, лавочник, с другой – принц помойный. Продал я весь свой бизнес сиротский, чтобы было на что пыль в глаза пустить, посчитал, что на месяца три до свадьбы хватит, а там, извиняйте, я уже зятек, так сказать, и готов принять на себя бремя экспроприированной собственности и всякой фешенебельной всячины, что прокурору, его жене и детям иметь не положено. Эх, знал бы ты, как я жил эти три месяца! Каждый день как последний перед исходом в рай. Я просыпался в двенадцать, мне подавался завтрак в гостиную, надо отметить, прокурорская дочка знала толк в высокой кухне. Яйца Бенедикт с малосольным лососем… Ммм… – Парень сладко причмокнул. – Мы выпивали бутылочку «Кюве», кофе с сигаретой и ехали в ЦУМ, там набирали подарков ей, ейной маме и прокурору. Часов в пять мы обедали в «Курвуазье», где я обыкновенно заказывал черную треску в соусе «Ша Ча». Дальше мы ненадолго оставляли друг друга. Она встречалась с подругами, а я благородно нажирался со своими презренными товарищами. По выходным с подарками и лицемерной радостью мы ехали на дачу к ее родителям в Усово. Дом у них похож на облагороженную Бутырку в пару тысяч квадратных метров. Маленькие окошки, красный кирпич и запах сырости. – Жмых смачно сплюнул себе под ноги и продолжил рассказ о том, как Сан Саныч Пысин, именно так звали папу-прокурора, не отступал от геополитической повестки – готовился к ядерной войне с Америкой, но в ряды мучеников, должных непременно попасть в рай, записываться не собирался. Под домом он выкопал десятиметровый бункер. Убежище имело автономное электричество, изолированную канализацию, сложную систему вентиляции, запасы еды и воды на три года. А еще схрон оружия для охоты во время ядерной зимы и для организации партизанского движения из всех выживших патриотов в случае оккупации «пиндосов». Под землей он хранил запаянный в целлофан государственный флаг, знамя Первой конной армии Буденного, бюст Сталина, портрет президента и два ордена Ленина, купленных на блошином рынке в Севастополе по случаю.
Грунтовые воды постоянно топили бункер, и в доме стояла едкая сырость. Сан Саныч даже отобрал расписки у жены, дочери и таджиков-строителей о неразглашении информации о существовании бункера, что не помешало Анне разболтать сию тайну в первый же вечер знакомства со своим суженым. К слову, мамаша являла собой эталон бабской сволочи. Эмма Эдуардовна, урожденная в селе Бутка Свердловской области, всячески гордилась своим происхождением, однажды узнав, что в том же селе родился и Ельцин. И каждый раз, унесенная водочными парами, увлеченно доказывала свое троюродное родство с первым российским президентом. Она была скупа на слова, жестока к челяди, надменна к равным и заискивающе расположена к хоть на грамм более роскошным и властным. Супруга она третировала ужасно. Тот терпел, пресмыкался, исполняя всякую женину прихоть, за что и был ею глубоко презираем.
Нет, она не сомневалась в супружней верности, а ревновала Сан Саныча к работе, ко времени, потраченному впустую, то есть не на нее, к начальству, к подчиненным и даже к их общей дочери. Не признавая в нем мужчины, способного словом или рукой приложить собственную жену, Эмма Эдуардовна генерала не уважала, считала его разглагольствования несусветной чушью, стеснялась его застольных речей даже в очень узком кругу, и, когда супруги оставались одни, обрушивалась на него с оскорбительными упреками.
Прокурорша благоволила свежим мужчинам, не стесняясь ни мужа, ни злых языков, приревновала «смазливого юношу», именно так она характеризовала Жмыха, к своим подругам и к собственной дочери. Маман окончательно утвердилась в своей ненависти к будущему родственнику при известии о беременности Анны, сведя на нет общение с ней. Свадьбу сыграли пышно, правда, исключительно за счет последних миллионов незадачливого жениха.
– Я думал, сейчас Анька родит и все утрясется. Но не тут-то было. Вместо денег, активов и хлебных должностей нам перепадали только памперсы и детское питание, которые раз в неделю привозил водитель. Жена пыталась бунтовать, плакаться отцу, но тот, раздавленный каблуком, лишь горько вздыхал и воровато совал Аньке по десять-пятнадцать тысяч, больше не мог – семейную кассу держала мать. На дачу нас больше не звали, но раз в месяц навещали внучку с погремушками и тортом.
