– Я не верю, что все они враги народа.
– Любовь глупа. У самых безжалостных злодеев всегда найдутся обожатели. Я понимаю, как тяжело поверить, что те, кого ты считала семьей, оказались такой беспринципной дрянью.
– Скажи, пап, неужели тебе так легко отрекаться от родных, от друзей?
– Ни один из тех, кого я считал своими другом, не пострадал. – Сталин налил себе в стакан воды.
– А как же Бухарин?
– Бухарин – троцкист и приспособленец. Сначала он с Лейбой интриговал против меня. Когда я его простил, вернул на место, он тут же начал плести заговоры с этим недоноском Рыковым. Слуга двух господ, он растлевал партию изнутри. Проклятая помесь лисы и свиньи.
– А как же Сергей Миронович?
– Кирова убил ревнивый идиот. Как его?
– Да все же знают, что это дело рук Берии[13], как и смерть Щербакова, и Андрея Александровича. Берия уничтожил вокруг тебя самых преданных. Ты знаешь, как я ненавижу Власика, это он потакал Васе во всех прихотях, приучал его к дурацкой роскоши. Власик и туп, и тщеславен, но жизнь за тебя отдал бы не раздумывая. Ты же берешь и отправляешь его в Асбест. Папа, я за тебя очень переживаю. Я чувствую, Берия что-то замышляет.
– Не смей даже думать. Я сумею позаботиться и о себе, и о Берии, и о всех остальных, кто в том нуждается. Не лезь в политику, это отрава, к которой нельзя даже прикасаться. Если тебе так спокойнее, я верну Власика.
Сталин нажал кнопку. Дверь услужливо приотворилась, впустив в залу невысокого господина в застиранном сюртуке, подбитом белым подворотничком. Господин прилежно сутулился, любезно вжимая в плечи лысую, как глобус, асимметричную голову.
– Слушаю вас, товарищ Сталин, – Поскребышев слегка склонил голову набок.
– Саша, свяжись с Асбестом. Пусть Власик сдает дела и возвращается в Москву. Хватит там за Уралом синекурить. Работы здесь невпроворот, а он прохлаждается. Найдется, кому зэков сторожить. В России вертухаев хоть жопой жуй, чай, без Власика не переведутся.
– Теперь ты довольна? – повернулся Сталин к дочери, когда дверной проем проглотил Поскребышева. – Возвращаю тебе еще одного любителя балерин.
– Я за тебя беспокоюсь, а не за дядю Колю. И Василий обрадуется.
– Я прикажу, чтоб Власик к Ваське и близко не подходил. – Сталин мрачно рассмеялся, не отрывая глаз от внучки, которую он больше никогда не увидит.
– Спишь? – голос Блудова на другом конце провода фонил нетерпеливым раздражением.
– Миш, ты? Случилось чего? – Мозгалевский в сонной прострации отбивался вопросами.
– Пока еще не знаю. Сон странный приснился, – кряхтел Блудов в трубку.
– Мишань, ты как маленький. – Мозгалевский окончательно проснулся, с досадой разглядывая часы, показывавшие начало восьмого.
– До Красноперова не могу дозвониться.
– И поэтому ты решил позвонить мне?
– А кому мне еще звонить? Не Вике же. Только вы в теме.
– В отличие от меня генерал мудро отключает на ночь телефон. Ну, а поскольку у него сегодня день рождения, значит, ночью он бухал со своими опричниками, а сейчас спит.
– Точно! Со всем этим бредом забыл. Он же говорил, в восемь – на Рублевке. Опять эти кабаки, рожи лизоблюдские. Слушай, скажи мне честно, тебя от этих снов не тошнит?
– Криво проснулся, Мишань? Наслаждайся Виссарионычем, недолго осталось. – Владимир дошел до кухни, открыл бутылку «Боржоми».
– Я смотрю, ты здесь решаешь, сколько кому осталось, – неожиданно зарычал Блудов.
– Ты чего, дружище? – опешил Мозгалевский. – Случилось чего?
– У генерала в ресторане перетрем. – Блудов отключился.
Кофемашина, прожевав зерна, нацедила чашку пахучего эспрессо. Сделав пару глотков, Мозгалевский мысленно окинул сети, которыми Берия оплел руководство страны и все силовые структуры. Мозгалевскому льстил этот размах. Ему стало грустно, что сон оборвется в марте, что, выйдя победителем из жерновов дьявольской советской мясорубки, он не сможет насладиться собственным триумфом. Звонок Блудова уже не казался ему странным, Мозгалевский догадывался, что ему предстоит услышать вечером.
