На фоне смертельных опасностей, коварства, интриг, безграничной власти и масштабности фигуры Берии собственное настоящее представлялось Мозгалевскому бледным и жалким. Каждое пробуждение словно возвращало его с поля роскошной эпической баталии в грязное дурацкое прозябание. Его пустотелая душа жаждала страстей в восторгах или трагедиях. Именно в трагедиях, поскольку Мозгалевский относился к тем любителям пострадать, кого боль душевная, а порой и физическая, наполняла только им понятным высшим смыслом. Не созрев до членовредительства, Мозгалевский свою обязательную порцию мучений обретал в отношениях с женщинами. Он влюблялся в одних лишь дам с клеймом шлюх и невротичек, в чужих жен и фей, отягощенных детьми и наследственными недугами. Каждая его пассия оставляла уродливые рубцы на вялых нервах, на которые он не без гордости жаловался всем своим друзьям при всяком пьяном угаре. Отношения Мозгалевского с женщинами являли собой демоническую страсть. Он не мог любить без ненависти и ревности, без слез и истерик. В скандалах он обретал мрачное могущество одиночества и гордыни, с угрюмым блаженством наслаждаясь, как женский крик медленно захлебывается грудным плачем, переходящим в слезный бессвязный шепот. В такие моменты дикая одержимая улыбка палача разрывала его лицо, глаза бешено горели, а в обессиленную и раздавленную девушку летели оскорбления и проклятия.
С Полиной они познакомились на юбилее одного замминистра, куда девушка пришла в сопровождении знакомого девелопера, осваивавшего подряды Минобороны. У Антона Бельского были блестящие ногти, пестрый галстук, крокодильи пальцы и щенячьи глаза. Господин Бельский постоянно пребывал на кокаиновом шкуроходе, с мессианским восторгом рассказывал бородатые анекдоты и прокисшие слухи, называя всех на «ты». Полина явно тяготилась поведением спутника, оценивающе озирая присутствующих мужчин, совершенно не обращая внимания на косые взгляды жен и любовниц. Ее изящное тело облегали длинные узкие брюки с атласными лампасами, белая без рукавов блузка с расстегнутыми до соблазнительной ложбинки пуговицами, остроносые лаковые туфли на неприлично тонкой высокой шпильке. Несмотря на ярко вызывающий образ, Полина словно генерировала электрическое поле, обжигая до костей всех, кто имел смелость к ней приблизиться. В тот вечер Бельский прилип к Мозгалевскому, забрасывая его дурными прожектами, несусветной чушью и, на всякий случай, раболепным восхищением президентом. И Мозгалевский быстро бы избавился от назойливого чудака, если бы не Полина, сердечно заинтересовавшая Владимира.
– Чего у тебя не отнять, так это вкуса к женщинам, – Мозгалевский подлил коньяка в бокал уже пьяненького Бельского.
– Да! – Девелопер с панибратским шармом собственного превосходства обхватил за плечи Мозгалевского. – Полинка классная, но кровь мне сворачивает, как ни одна моя телка. – И, опрокинув в себя бокал, он, задумавшись, погрустнел. – Странная она, все время болеет, курит красные «Мальборо» и говорит: «Антон, вы – дурак!»
– А ты? – Мозгалевский восторжествовал, всеми силами пытаясь скрыть это от собеседника.
– Что я? – поперхнулся Бельский.
– Не дурак? – нежно улыбнулся Владимир, взглядом отыскав Полину.
– Да пошел ты, Вова! – Бельский, наконец, почувствовал подвох.
– Пошутил я, Антон Львович, – отмахнулся Мозгалевский, прикидывая в уме, как правильно распорядиться трофеем.
Но Полина уже готовила побег от постылого кавалера, и, дождавшись момента, когда Бельского отличали от животного лишь костюм, часы и галстук, она объявила ему, что он мерзок, и спешно покинула ресторан.
Девушка стояла на крыльце, курила, пытаясь вызвать такси. Мозгалевский, аккуратно последовавший за ней, предложил своего водителя и обменялся с ней телефонами. Так и начался их роман. Полине – двадцать пять, но к этому еще юному возрасту она успела обзавестись двумя детьми – мальчиками-погодками, с которыми проживала в просторной квартире на Пресне, доставшейся от нелюбимого оставленного супруга, а переезд к мужчинам, которые задерживались в ее жизни, считала крайне безнравственным. Она обожала мильфей, смородиновую водку и картины Тулуза Лотрека – «гениального карлика», восхищавшегося уродливыми проститутками. Она считала себя верующей, была знакома с иерархами, но в церковь не ходила и дома икон не держала.
В голове-кастрюльке под очаровательной крышечкой пшеничных кудрей варилась патока с гудроном. Все странное и отталкивающее в девушке почему-то становилось приманкой для мужчин, жаждущих женских неразгаданностей и эпатажной таинственности. Мозгалевский, в родную семью приходивший два-три раза в неделю, с головой погрузился в Полину, периодически заныривая в хладный омут блуда.
