Эти отношения вполне устраивали Мозгалевского. Но ее дети, которые ему совершенно безразличны, стали межевыми столбами, за которые девушке было не перейти. Она любила сыновей, но прекрасно понимала, что Мозгалевский с ними несовместим. И это понимание накрывало Полину несчастьем и чувственной бессмысленностью. И оттого они порой становились одержимы друг к другу безудержной злобой, и каждому казалось, что это конец, страница перевернута и свежий вольный воздух вновь расправит сдавленную тоской и болью грудь. Но, увы, каждое столкновение неизбежно заканчивалось страстным примирением.
Даже когда Мозгалевский был уверен, что, кроме ненависти, к Полине больше ничего не осталось, он продолжал ее любить и за это тоже. Он ненавидел в ней крик и молчание, резкое «нет» и резкое «да», ревнивые обиды, тупые и длинные, самолюбивую вредность и всех ее бывших мужчин, как ему казалось, истрепавших любовь к нему. Решив, что она обиделась, Полина могла по нескольку дней не отвечать на телефон. В дни опалы Мозгалевский забывался в компаниях старых любовниц и малознакомых влюбленностей и, расплескав себя до дна, словно в лихорадке принимался писать Полине, мешая ложь, притворство, боль и бред. Вот и сейчас, после нескольких попыток дозвониться, он сочинял ей послание: «Я последнее время не могу себя найти. Бессоница. – Мозгалевский, улыбнувшись, подмигнул кофемашине. – Дышу, но не живу. Съехал с колеи. – Ему почему-то пришла в голову гоголевская птица-тройка. – Все глупо и пусто. Жутко тебя не хватает, даже просто твоего голоса в трубке. Не оставляй меня!» Крякнув от удовольствия, он отправил сообщение.
Примерно через полчаса пришел ответ: «Ладно, я немного отошла и напишу тебе кратко. Ты хороший человек, Мозгалевский, мне было очень хорошо с тобой (несмотря на все сложности), и надеюсь, что мы будем помнить друг о друге только хорошее. Может, даже дружить когда-нибудь. У тебя странный комплекс, не отрицай: ты хочешь держать на коротком поводке всех своих бывших, но я все равно думаю, что ты хорошо ко мне относишься. У меня прошли к тебе чувства, я разучилась любить мужчин, которые не любят меня, хотя еще недели три назад я тебя любила. Всякая другая будет спать с тобой и не париться, а я не могу. Мне потом плохо и противно, от себя противно. К тому же беда в том, а может, и счастье, что я не принадлежу себе. Я несу ответственность за детей. Когда мальчики просят найти им хорошего папу, я вдруг понимаю, что даже если такой и есть, то я его не вижу. Я не вижу других мужчин, когда я принадлежу другому. – Мозгалевский с ухмылкой припомнил ее блуждающий от Бельского жгучий взгляд. – Я не хочу пресловутого тихого семейного счастья. Я понимаю, что мой мужчина будет ненормальным на всю голову. Я буду от него уходить, прыгать в окно, ломиться в дверь, нырять в форточку, но он будет знать, что я его и никуда не денусь. А я буду знать, что он за меня отвечает перед людьми и перед Богом. И мы будем двигаться вперед духовно, интеллектуально, физически. Это нужно мне и мальчикам. Если в твоем сердце осталось что-то живое, прошу, оставь меня в покое. Мне нужно продышаться, пережить, отпустить. Пожалуйста, может, я и не найду своего мужчину, но сделаю все, чтоб даже без отца мальчики выросли настоящими мужиками. Чтобы они умели любить, отдавать, заботиться, ценить женщину. Прости, коротко не получилось. Надеюсь, ты поймешь».
– Вот же дура! – Мозгалевский почесал переносицу, но отправляться на юбилей к Красноперову с постылой женой ему совершенно не улыбалось. Поломав голову, чем зацепить Полину, Мозгалевский ответил: «Наши отношения, как героиновая зависимость, мы можем не общаться неделю, месяц, два – а потом снова срыв! Сначала ломка, потом пустота, и вот уже, кажется, забрезжило… и снова срыв! Так зачем же доводить друг друга, когда можно просто быть вместе. Если идет карта, зачем вставать из-за стола». – Последняя фраза показалась Мозгалевскому напыщенной и глупой, но он решил, что она и запутает Полину, и лишний раз намекнет на необязательность их связи.
Промариновав Мозгалевского в томительном ожидании, девушка ответила: «Ты сам знаешь, что не получится. Боже, я не играю в карты. Я все время винила в чем-то тебя, то ты не прав, то ты вел себя не так. Но сейчас это не важно. Героин – это я! Ты больше никогда не почувствуешь того, что чувствовал со мной. Тебе с этим жить. Ты случайно вляпался и, надеюсь, соскочишь. Я не хочу тебя держать и не буду. Ты сильный, тебе чужда зависимость!»
