– Боитесь конкуренции? – к Берии вернулся голос.
– Конкуренция – это борьба равных. Уничтожая сильных, для слабых мы придумали жизнь, смерть, физику, болезни, деньги и прочие наборы глупых аксиом – колючую проволоку для овец, взамен забрав генетическую память и остатки воли, разжигающие сомнения. Глупые и покорные – вот соль земли. Чем субстанция примитивней, тем она жизнеспособней. Глупости не нужны доказательства, а интеллект требует постоянных решений, таких же сложных, как и он сам. Сила и смелость всегда проиграют трусости. Трусость выживет, смелость обречена, сила будет сметена хитростью. Трусливый идиот, скованный псевдоистинами, вот на чем стоит наш мир, в котором нет места потрясениям, революциям и хаосу. Но ты пришел сюда не за этим. Ты хотел знать иное, но когда узнал, понял, что не знаешь ничего. Ты хотел прозреть, но когда увидел, понял, что ослеп. Ты хочешь всего лишь выжить, а значит, уже обречен, ибо ты не умрешь, пока знаешь, что смерти нет. Ты ищешь выход в чистом поле, ищешь ответы, на которые не помнишь вопросы, а ведь совсем недавно ты возжигал их на этой стене.
В этот момент Берия пружиной подскочил к Збарскому, один за другим нанося удары по козлиной физиономии. Профессор изможденно мычал, захлебываясь кровью.
– Старый черт! Забью тебя, запытаю. Ты мне все расскажешь.
Берия повалил профессора на пол, продолжая мутузить его ногами. Збарский яростно захрипел и попытался поднять правую руку.
– Ну, животное, говори, пока я тебе башку не размозжил, – Берия пнул профессора в голову и отступил.
Збарский, цепляясь за привинченный стул, поднялся с пола, закинул голову, стараясь не расплескать хлеставшую из перебитого носа кровь.
– Говори! – зарычал Берия, вновь подступаясь к арестанту.
– Что бы вам ни казалось, это только кажется. Что есть реальность, а что есть галлюцинация? Все здесь! Здесь! – обезумевший профессор стучал пальцем по голове. – Ты сам все придумал: себя, друзей, свою красивую, но абсолютно пустую жизнь. Ты поверил ворам, деньгам, слезам проституток и словам правителей, ты поверил в сны, в черта, в профессора Збарского, но не можешь поверить в свое спасение. Чем же я тебе могу помочь?
– Я тебя уничтожу! Буду отпиливать от тебя по кусочку!
– Не получится, – отхаркивая кровь, прохрипел профессор. – Но мы обязательно продолжим разговор. Ибо если какая-то удивительная вещь случается один раз, вовсе не значит, что она повторится, но если она происходит второй раз, то обязательно произойдет и в третий. А пока мы расстанемся. Вы уже проснулись.
– Врешь, сука! – заорал Берия.
– Вы уже проснулись. – Обеспокоенное лицо Симона склонилось над Мозгалевским, а чуть поодаль стояла испуганная Полина.
Сегодня Лаврентий Павлович целый день не покидал своего особняка. Ему недужилось. Декабрьская хмарь пошатнула здоровье атомного маршала. Доктора, которых Берия побаивался и к себе допускал только в исключительных случаях, в этом доме не появлялись. Он сидел перед огромным камином, обрамленным красным деревом с резными мужиковатыми ангелами, державшими щит с чьим-то дворянским гербом. На столике возле кресла, в котором утопал маршал, стоял подостывший чай, ополовиненная бутылка коньяка, лимонные дольки на фарфоровом блюдце и ваза с рыхлыми апельсинами. Берия просматривал документы и одновременно срезал ножиком для писем сочную кожуру, выбрасывая ее в камин вслед за ненужными бумагами. Апельсиновые корки, пожираемые языками пламени, с треском чернели и съеживались.
Мысли Лаврентия Павловича метались в простудной лихорадке. Почему ему, всесильному, готовившемуся взять власть в Красной империи, приходится утаивать отношения с Катей? Потом до головокружения охватывала тоска по дочери, с которой он не виделся уже две недели, отчего злоба к жене комком подкатывала к горлу. Блуждающим рваным сознанием он пытался сконцентрироваться на служебной записке о ходе работ по отладке зенитно-ракетной системы «Беркут», должной обеспечить безопасность Москвы от воздушного нападения. Разработку «Беркута» вело Конструкторское бюро № 1, возглавляемое Серго, его сыном. В записке указывалось, что испытания не могут состояться в срок, их нужно переносить на весну следующего года. Отсрочка грозила обвинениями в саботаже, чем не преминут воспользоваться противники Берии. И хотя развитие событий шло четко по плану атомного маршала, сгущавшиеся над ним тучи прививали изжогу рокового промедления.
