Блудов и Сливкин познакомились на выборах смоленской Думы, куда с подачи Великого приора Миша шел под лозунгом «Имя мое Регион». Многолетнюю дружбу Андрея Абрамовича с Блудовым удавалось поддерживать обещаниями сделать последнего губернатором Московской области.
Поминая брата, ушедшего на «Восток Вечный», господин Сливкин блуждал высокопарными словами, огрызками чужих мудростей и придуманными им по ходу цитатами из Ветхого Завета. Когда его эпическая речь приближалась к финалу, в зале появился долгожданный вдовою гость – федеральный министр и земляк покойного Антон Алмазов.
Антон Артурович имел окладистую бороду, четверых детей, излишний вес и славу педераста, навеянную завистниками и светскими хроникерами. Вдова, подскочив с места, принялась хлопотать вокруг министра, высвобождая из-под мужниных родственников два стула, чтобы уместить необъятные телеса Антона Артуровича.
– Мерзкое время, – Мозгалевский презрительно покосился на Алмазова. – Модно быть сталинистом, масоном, педерастом. Сегодня вообще модно быть кем-то.
– Время как время, – пожал плечами Красноперов, собираясь с мыслями. – Послушай, Вов. У них в Донецке не одна такая лаборатория была. Слишком много там бесхозного человеческого материала. Накроем мы их, и в Москве будем копать до талого, кто бы за ними ни стоял. Ты мне веришь?
– Верю или нет, разве это что-то изменит? – вздохнул Мозгалевский. – Надеюсь, что у тебя получится. Но порой мне кажется, что ты боишься докопаться до истины.
– Это не страх, скорее разумная осторожность. Сам пойми, приходится идти по минному полю. Если я завтра погибну или окажусь в Лефортово, то легче никому не станет.
– Правильно. Не ты же следующий за Мишей в деревянный ящик.
– Сдохнуть надо за тебя или спасти? Вова, ты определись, а не включай обиженную барышню. Думаешь, меня от Жукова не тошнит? У Вики, что ни утро, то истерика: печатная машинка, койка в тараканьей коммуналке и ухаживания всякого пролетарского сброда.
Мозгалевский виновато отвел глаза, вспомнив бессонные ночи атомного маршала с Катей Климовой.
– Не замечал за тобой раньше столь нежных беспокойств, – стараясь удержать дрожь в голосе, молвил Владимир.
– Сны отравили наши души. Кругом липкое паскудство, а внутри горький холод. Все вдруг стали чужими, не способными услышать, понять и спасти. У меня остались только ты да Вика. Я хочу сделать ей предложение. Долго сомневался, взвешивал, но почему-то смерть Миши меня убедила окончательно.
– Поздравляю, – Мозгалевский пожал плечами.
– Как только завершат ремонт в бывшей хате Жукова, в Доме на набережной, отметим сразу и новоселье, и помолвку. Только ей не говори, пусть будет сюрпризом.
Последние несколько недель Лубянка, словно адская фабрика, не затихала ни на минуту и ночью, разливаясь огнями, сотрясаясь громыханием сапог, моторов и дверей. Лаврентий Павлович спал по три-четыре часа в день, обуреваемый приливом сил, идей и энтузиазма. Он работал за пределами человеческих возможностей, просчитывая ситуацию на несколько месяцев вперед. Кто бы ни сталкивался с Берией в эти дни, не мог про себя не отметить явную одержимость атомного маршала; будто бы сотня бесов, вселившись в этого человека, рвалась наружу в каждом движении тела и мысли, при этом питался Лаврентий Павлович крайне редко. Причина такого поведения Берии – первитин, к инъекциям которого атомный маршал прибегал несколько раз на дню. Первыми, кто стал использовать наркотики, а именно метамфетамин для укрепления боевого духа, бесстрашия и выносливости, стали нацисты, запустившие в массовое производство бодрящую дурь под коммерческим названием «Первитин». Основными его потребителями сделали танкистов, летчиков и разведчиков вермахта, которым первитин поступал в виде шоколадных плиток. Всего немецкая фармацевтика поставила на фронт тридцать пять миллионов упаковок Panzerschokolade (танкового шоколада). Вожди рейха предпочитали первитином колоться. Метамфетамин получил признание и в японской армии. Первый раз Берия попробовал трофейный Panzerschokolade в 43 году, когда инспектировал фронт. Ощущения пришлись по вкусу атомному маршалу, но промышленный синтез метамфетамина в СССР запустили только в 1946 году.
Гибель Сталина кардинально изменила политическую ситуацию в стране. Вместо подвала Лубянки, куда отец народов собирался спустить Берию, Маленкова, Булганина, Хрущева, Микояна, Молотова и прочих верных своих собутыльников, Лаврентий Павлович поднялся на вершину власти, став полным владыкой карательного левиафана – главой всей репрессивной машины страны.
