— Мама! — Анна, которая была в замке дольше, чем её муж, нахмурилась. Анна верила, что именно присутствие Смолевки навлекло несчастье на её родителей, и поэтому старалась убедить леди Маргарет из-за крови в спальне, что девушка ранена и, вероятно, уже мертва.
Леди Маргарет утихомирила дочь.
— Я хочу известий об этой девушке. Солдаты сказали, что её увезли в Лондон. Я могу на тебя рассчитывать, Джон?
Он кивнул.
— Да, конечно, — затем взглянул на жену. — Думаю, Анна права, леди Маргарет. Девушка приносит нескончаемые беды.
Ледяным тоном леди Маргарет произнесла.
— Стоит ли мне передать это сэру Тоби, когда он поправится?
Графиня Флитская нахмурилась.
— Тоби переживет это, мама.
Леди Маргарет презрительно фыркнула.
— Надеюсь, что нет. Если падение Лазена вызвано желанием моих врагов уничтожить эту девушку, тогда я хочу спасти её. Я хочу, чтобы их победа была напрасной.
Граф Флитский встал рядом со своей женой.
— Даже если мы найдем её, леди Маргарет, я сомневаюсь, что мы сможем что-нибудь сделать.
— Ты хочешь сказать, что твое влияние в советах моих врагов уменьшилось?
Флитский нахмурился.
— Оно никогда не было большим.
Леди Маргарет развернулась в сторону комнаты, где лежал раненый сын. Она боялась, если он все же очнется от жара, сказать ему о неизвестной судьбе Смолевки.
— Найди её, Джон. Сообщи мне, а потом мы посмотрим, насколько мы беспомощны. Я хочу, чтобы девушку нашли!
Смолевка была в вороньем гнезде: в Тауре. С южной стороны он граничил с рекой, а с трёх других его огораживал ров, неприятный и смрадный, как канализация. На холме с северо — западной стороны Лондона собирались толпы посмотреть на публичную казнь.
Лондонский Тауэр был местом для королей, для арсенала, для гарнизона, зоопарка, и самой укрепленной тюрьмой в городе. В её камерах держали священников и дворян, солдат и горожан, все они считались врагами помазанника Божьего. Пленники, находящиеся здесь, были не обычными пленниками, не убийцами и ворами, а врагами революции. Уильям Лод, архиепископ Кентерберийский, сторонник божественного призвания королей, был наиболее известным.
С наступлением ночи, когда Смолевку в первый раз привезли к внешним воротам, парламентский начальник Таура был озадачен, даже взбешен.
— А она кто?
— Доркас Слайт.
— И что из этого? — он неохотно глянул в предписание, протянутое ему охранником. Хмыкнул, увидев печать Комитета безопасности. — Обвинение?
— Колдовство и убийство.
Комендант усмехнулся.
— Отправь её в камеру.
Преподобного Преданного-До-Смерти Херви комендант Тауэра не смутил.
— Она может быть шпионом папистов.
— Ага, — комендант нахмурился над ордером. — Но здесь об этом ничего не сказано.
— Вы можете поспорить с Комитетом безопасности. Если желаете, я попрошу сэра Гренвиля Кони объяснить.
Комендант взглянул на него.
— Сэр Гренвиль? Это совсем другое дело, — он поднялся на ступеньку коляски и заглянул внутрь. — У неё есть привилегии?
— Никаких.
Комендант, в раздражении, что капитан караула не смог один разобраться с неожиданным узником, во всю глотку прокричал ему готовить бумаги. Смолевку вытащили из коляски, копыта лошадей громко цокали, когда разворачивали громоздкую повозку, а затем ворота с грохотом захлопнулись за ней. Она стала узницей.
В камере Смолевки окна не было. Единственный свет, тусклый в лучшем случае, шёл от сальных свечей, освещающих тоннель за дверной решеткой.
Пол камеры был каменным. В одном углу лежала куча старой затхлой соломы. Мебели не было. Ей выдали одеяло, все во вшах, но бесполезное при холоде. Так как в этом месте не было ни дня, ни ночи, то и другого времени года, кроме зимы, не было.
Она дрожала. Она оплакивала сама себя, а иногда напевала что-нибудь тихим голосом, тонким в сыром мраке. Она раскачивалась в углу на соломе, съежившись под одеялом, а камера воняла от зловонных нечистот. Вокруг сновали крысы, громко царапая когтями по каменному полу.
Она потеряла счёт времени, потеряла счёт количеству горшков с жидкой кашей, которые подсовывали через дверь. Хлеб был твердый как камень. От неё воняло. Её волосы спутались, тело было искусано вшами, а её сон постоянно прерывался громыханием дверей и скрипом засовов, которые сообщали, что где-то поблизости находились другие пленники.
Иногда решётка её двери затенялась, и она, подняв глаза, видела, как какое-то лицо прижималось к маленькой дверце. Глаза, смотрящие на неё, казались белыми. Иногда раздавался смех, иногда шипение с ненавистью.
— Ведьма! Папистка! Развратница!
