Она не опустилась в пучину безумия. Две вещи спасали её. Она не знала, жив или мертв Тоби, и поэтому представляла, что он живой. Она заставляла себя думать, что он живой, раскачивалась в углу, обхватив руками колени, и рисовала себе жизнь, которая у них когда-нибудь будет. Она видела, как Тоби мстит её врагам, видела, как поражает сэра Гренвиля и мечом открывает мир, о котором они осмелились мечтать. Она представляла себе, как преподобный Преданный-До-Смерти Херви скулит о помиловании. Она видела своего брата на коленях, и представляла себе сладость сестринского прощения, более ужасную, чем быстрая месть меча.
Когда она выходила из мира своих грез, живущих в полях вечного лета возле прохладных рек, она заставляла себя декламировать вслух. Она старалась вспомнить всю Песнь песней Соломона и иногда оплакивала слова, звучащие в её голове. «И знамя его надо мною любовь». Она цитировала псалмы, вспоминая их из длинных часов детства, но большую часть она читала вслух поэму, которую так часто читала в Лазен Касл. Она могла вспомнить только первую часть, да и то не была уверена, что помнит её правильно, но любила эти слова. Леди Маргарет говорила, что поэма пародирует интенсивность любви, но слова Донна были подобны музыке в этой зловонной, холодной, камере с крысами:
Она никогда не видела моря, ближе всего она к нему подъехала в Саусхэмптоне, где во дворе гостиницы встретила миссис Свон, но оно рисовалось ей полным поющих русалок, и представляла как она вместе с Тоби сидят на берегу и слушают эти песни в безмятежном спокойствии.
В другое время она была близка к отчаянию. Она вспоминала ту неделю, когда её увезли из Лазен Касла, неделю, когда Хозяйка выплевывала на неё кучу оскорблений, выуживая из прошлого малейших грех, малейшую провинность и выливая на Смолевку всю свою зависть и злобу. Сидя в камере, где дни не отличались друг друга, Смолевка наполнялась решимостью жить во чтобы то не стало, но моментами ей казалось что все напрасно. Когда вода сочилась по стенам камеры, когда рот и горло наполнялись кислятиной от вони мочи, когда крысы будили её в темноте, когда она безудержно дрожала и не могла даже пошевелится, чтобы стряхнуть с себя вшей, которых видела на своей коже, иногда в такие моменты ей хотелось исчезнуть. В такие моменты она была уверена, что Тоби мертв, и желала быть с ним. Возможно, думала она, русалки поют песни только мертвым.
— Великолепно! Великолепно! Сады почистят ваши люди? — это было сформулировано как вопрос, но полковник Фуллер знал, что это не что иное, как приказ.
— Конечно, сэр Гренивлль.
— Все спешишь, полковник, все спешишь. А лоджия! Как жаль, что орудия повредили её. Посмотри, у тебя есть каменщики?
— Хорошо, сэр Гренивлль.
Сэр Гренвиль шагнул на единственную ступеньку в тень эркерной лоджии. Посмотрел на виноградную лозу, болтающуюся без подпорки, которую разрушили тяжёлые ядра.
— Говорите, что столовое серебро не нашли?
— Нет, сэр Гренвиль. Полагаю, его продали из-за войны.
— Несомненно, несомненно. Либо расплавлено. Очень жаль, очень жаль, — но разочарованным он не выглядел, да и не должен быть. Чаша сэра Гренвиля переливалась через край от успехов. По правде говоря, замок пал гораздо раньше, чем он ожидал, да и Эбенизер Слайт не был так глуп, чтобы убежать вместе с печатью. Сэру Гренвилю передали её в Винчестере, когда он встретился с Эбенизером, вернувшимся в Лондон вместе с сестрой. Теперь у сэра Гренвиля было две печати. И никто, никто не сможет собрать три из четырёх печатей кроме него. Ковенант был его.
Доркас Слайт, конечно, же умрёт. В Винчестере в таверне на Джюэри Стрит, где сэр Гренвиль разговаривал с Эбенизером, он передал молодому человеку предписание, обвиняющее Доркас Слайт в колдовстве и убийстве. Эбенизер, внутренне довольный собой, прочитал заключение.
— Мы могли бы добавить ересь.
— Ересь, милый мальчик? Ты думаешь, в пироге мало слив?
Эбенизер слегка улыбнулся.
— Внутри печати распятие.
— Правда?
Эбенизер показал крошечную серебряную фигурку сэру Гренвиллю.
— Не думаю, что Парламенту это понравится.
— Уверен, что нет, — сэр Гренвиль улыбнулся и налил себе вина. — Но, Эбенизер, меньше всего я хотел бы привлекать внимание к печатям. Да, милый мальчик. Но в любом случае надо распустить слухи, что она католичка. Этого хватит, чтобы настроить Лондон против неё, — он убрал печать святого Матфея в карман. — Ты знаешь, что делать?
Эбенизер кивнул.
— Вначале обвинительный акт, затем Большое Жюри.
