Лондон, город, сочувствующий Парламенту, заполоненный пуританами всех классов, казалось, не радовался этому решению. Парламент объявил рождественский день обычным рабочим днём, конторы должны работать, а магазины продавать остатки того, что у них было, лодочники курсировать ради работы там, где позволяло отсутствие льда. Приказ Парламента оказался напрасным. Нельзя так легко отменить Рождество, даже с помощью страстных выступлений шотландских священников, которые принесли свет правды со своей холодной родины. Лондон настаивал на рождестве, языческий он или нет, но празднование было нерешительным, с подавленным настроением. Пресвитериане бесстрастно игнорировали нарушение запрета и утешались, что набожность придёт в своё время.
Сэр Гренвиль Кони на людях поддерживал пресвитерианскую веру. Большая часть членов Палаты Общин так делала, но сэр Гренвиль не позволил бы политическому пресвитерианизму помешать ему праздновать Рождество. В сам день Рождества он выполнил обязательное появление в Вестминстере, нахмурившись при виде закрытых магазинов и открытых пивных пабов, вернулся домой на Стрэнд, где в мраморном камине под незакрытой ставнями картиной обнажённого Нарцисса пылал огромный огонь. Для того случая сэр Гренвиль припас лебедя, даже уже зажаренного, но рождественское пиршество он начал с гуся и поросенка. Он объедался весь день, запивая деликатесы своим любимым кларетом, и ни разу его желудок не возмущался. Даже когда был вынужден распустить верх своих бриджей, возясь со шнурками, соединявшими их с жилетом, желудок его молчал. Он чувствовал, как огромные пузырьки воздуха рвутся наверх, разрывая горло, но это было привычно и не вызывало боли. При появлении на столе, стоящем возле камина, зажаренного лебедя, начиненного фаршем, он потёр руками от удовольствия.
— Мой дорогой Эбенизер, давай я разделаю его. Наливай себе вина! Ну! Больше!
Снова для сэра Гренвиль жизнь была хороша. Он пережил штормы осени и теперь видел конец борьбы. Ковенант будет его. Он положил ломтики грудки лебедя на тарелку Эбенизеру.
— Слева от тебя репа, милый мальчик, и подливка из гусиных потрохов. Отрежь себе ещё кусочек. Крылышко? Ты уверен?
Какое-то время они ели в абсолютной тишине. Эбенизер стал таким же неузнаваемым, как и его сестра. Он повзрослел, мрачное лицо, казалось, несло на себе отпечаток горькой мудрости гораздо старше его лет. Волосы стали длиннее, откинутые назад, они большой волной падали на затылочную часть шеи. Это придавало ему хищнический вид, глаза, которые, казалось, сверкали внутренним огнем, усиливали это впечатление.
Он так же хромал и будет хромать всегда, но внутри себя он обнаружил мощь, мощь, которая дала ему превосходство над здоровыми. Теперь он носил одежду не черного цвета, а церковного пурпурного и ему нравилась думать, что его одежда цвета облачения священнослужителей. Как и его сестра, он был счастлив, но если его сестра нашла счастье в любви и великодушии, Эбенизер нашёл его на тёмном кровавом пути. Он приспособил свою религию для причинения боли и обнаружил, благодаря влиянию сэра Гренвиля Кони, в этом своё призвание.
Во имя Господа на службе в Парламентском Комитете безопасности Эбенизер выбивал правду из подозреваемых в предательстве. Крики женщин, разрываемых на дыбе, стоны падающих в обморок, когда железные башмаки туго скручивали им ноги, дробя все кости, эти звуки доставляли удовольствие Эбенизеру. В своём занятии он применял пилы, пламя, блоки, крюки, иглы, клещи, и в причинении боли он познавал свободу.
Он стоял выше закона, людского и божьего, и осознавал себя как особого человека, неподвластного нравственным оковам, которые он навязывал другим. Он был другим, он всегда был другим, но теперь Эбенизер считал себя выше всех. Он признавал лишь одного хозяина: сэра Гренвиля Кони.
Сэр Гренвиль Кони обсосал кость и швырнул её в огонь.
— Барнегат прав, — тихо засмеялся он. Барнегат был астрологом сэра Гренвиля и предсказал хорошие новости на Рождество. Сэр Гренвиль зачерпнул и налил ещё подливки себе на тарелку. — Ты был прав насчет того священника. Я рад, что мы помогли ему. Как он?
Эбенизер закончил есть. Он откинулся назад, тёмные глаза непроницаемо смотрели на сэра Гренвиля.
— Честолюбив. Чувствует обман.
Сэр Гренвиль хмыкнул.
— Ты описываешь половину Парламента. Ему можно доверять?
— Да.
В это рождественское утро возле дома сэра Гренвиля стояла странная пара визитеров. В переулке возле крыльца стояли уставшие и замерзшие преподобный Преданный-До-Смерти Херви и Хозяйка Бэггилай. Сэр Гренвиль находился в Вестминстере, но Эбенизер принял их, выслушал рассказ и отправил в приют у Святого Джайлса. Когда сэр Гренвиль вернулся, Эбенизер приветствовал его радостными известиями.
Сэр Гренвиль смаковал эту новость весь день. Она избавила его от боли, принесла успокоение. Он все время наслаждался ею.
— Почему пришла эта женщина?
Эбенизер пожал плечами, отхлебнул вина.
— Она ненавидит Доркас. Херви хотел, чтобы она показала ему, где вы живете.
— И также она хочет двадцать фунтов?
