— Это твоя работа, — Смолевка посмотрелась в зеркало, изящный кусочек стекла, покрытый серебром, привезенный из Венеции, и изумилась тому, что увидела. Мысль о том, что бы сказали Эбенизер, Скэммелл или Хозяйка, если бы увидели её, вызвала у неё улыбку. Украшенные лентами и серебряными заколками волосы мягко спадали на шею золотистыми волнами, плечи обнажены. Специально к этому дню она приберегла новые сапфировые сережки, на которых настоял сэр Джордж. Леди Маргарет проколола ей уши, вначале заморозив их льдом и потом проткнув их острым шилом, которым сшивали кожу.
— Не суетись, дитя. Боли немного, а удовольствие на всю жизнь. Сиди смирно.
Печать висела у Смолевки на шее, спускаясь на вырез платья. Она нахмурилась, глядя в зеркало.
— Неужели моя грудь слишком маленькая, Энид?
— Не обращайте внимания, что она говорит, мисс. Важно лишь, что мистер Тоби думает.
— Как жаль, что его нет. Я думала, что он приедет, — в голосе звучала грусть. Она не видела Тоби с сентября.
— Вам всё равно будет весело, мисс. Всем будет. А теперь спускайтесь вниз и не пейте слишком много пунша. Половины ковша хватит, чтобы лошадь свалить.
В коридорах Нового Дома эхом отдавалась музыка, пока Смолевка шла в Старый. Музыканты расположились в галерее, напитки ещё не повлияли на их игру, но, в конечном счете, они заставят их замолчать.
Смолевка прошла через Старый дом к ярко освещённому огромному залу и остановилась на верхних ступеньках, чтобы взглянуть на все великолепие.
Множество свечей освещали зал; в канделябрах, на столах, в двух старинных, с железными кольцами, люстрах, которые были прикреплены к жёлтому потолку. Горело два огромных камина, обогревая скопление людей, которое смеялось, болтало и маневрировало среди друзей и соседей под огромными ветвями омелы, висящими между люстрами. Столы уже засервировали оловянной и глиняной посудой, а на переднем конце стола, где будут сидеть дворяне, блестело серебро.
Она поискала глазами сэра Джорджа и леди Маргарет, в этой толпе незнакомцев ей нужны были союзники, и возле одного из больших каминов рядом с особыми гостями увидела их.
Она начала спускаться по широким натертым ступенькам и остановилась.
Домой приехал Тоби.
Он стоял возле камина все ещё в дорожном костюме, в длинных сапогах, перемазанных до колен, и пил из большой кружки горячий глинтвейн. Не веря своим глазам, он в изумлении уставился на девушку, спускающуюся по лестнице, на девушку, которая, казалось, в свете огня сверкала и сияла, на девушку изумительной красоты, чье лицо внезапно наполнилось радостью, и только когда мать похлопала его по плечу, понял, что неудержимо улыбается.
— Тоби, не смотри так пристально, это невежливо.
— Да, мама.
Он продолжал смотреть на Смолевку. Леди Маргарет, которая и устроила этот сюрприз, посмотрела тоже. Небольшая улыбка появилась на её лице.
— Я хорошо с ней поработала, не находишь?
— Да, мама, — он почувствовал, как у него перехватило в горле, в теле забурлила кровь. Она была великолепна, а красота почти пугающая.
Сэр Джордж перевёл взгляд со Смолевки на сына, потом опять на Смолевку, потом на жену. Он незаметно пожал плечами и заметил на лице леди Маргарет вспышку изумления. Она поняла, они оба поняли, что ничего не изменить. Эти месяцы в Оксфорде не вылечили Тоби, так же как и Смолевку. Сэр Джордж почувствовал, что ему придётся сдаться. Только геенна огненная могла разлучить эту пару.
Этому Рождеству Лондон не радовался. Король захватил Ньюкасл, а это означало, что угля будет катастрофически не хватать, и хотя союзники Парламента, шотландцы, сколько могли угля присылали, он стал не доступен для большинства горожан. Даже когда в королевских парках срубили все деревья на дрова, и поленья распределили по улицам города, миллионы жителей в лондонских кварталах мучительно замерзали. Нигде в округе не было достаточно угля и древесины, и поэтому люди закутывались во всё, что у них было, заматывали лица от пронизывающего ветра и смотрели, как под Лондонским мостом медленно замерзает Темза. Наступала длинная, суровая зима.
Рождество внесло бы яркую искру в эту безрадостную, промозглую зиму, но Парламент в своей неизменной мудрости Рождество отменил.
Виноваты были шотландцы, новые союзники Парламента. Рьяные мужчины из Эдинбурга и продуваемых домов севера объявили Рождество дикой мерзостью, языческим праздником, искусственно навязанным христианству, и шотландцы, все ярые пресвитериане, заявили, что в мире, в совершенстве созданном по святым правилам, не должно быть Рождества. Стремясь ублажить новых союзников, чьи армии, хоть пока ещё ничего не добились, но вполне могли положить начало великому Судному дню, Палата Общин, после голосования в Парламенте, склонила лбы перед шотландскими священнослужителями и объявила об отмене Рождества. Отмечать Рождество было теперь не только грехом, но и преступлением. И в действительности, до наступления Судного дня осталось недолго.
