Аугуста писала: «Arturo meu, думай обо мне. Надеюсь, что ты по мне скучаешь. До скорого! А.» На обороте фотографии, выпавшей из конверта, он прочел: «Это Аугуста Мендоса в восемнадцать лет, в расцвете молодости, три года тому назад, в Париже, на набережной Больших… августинцев (а как же). Снимок сделан ее братом, неким Жетулиу». У нее еще была коса. Позади нее букинист в широкой блузе и ландском берете наклонился, чтобы попасть в кадр. Вдалеке — неясные очертания Собора Парижской Богоматери. Артур поставил фотографию рядом с фото новобрачных в Венеции. О, конечно, две молодые женщины совсем не походили друг на друга! Лицо новоиспеченной мадам Морган лучилось невинным счастьем, а на лице Аугусты было написано комедийное плутовство и сознание того, что позади нее на картину пытается проскользнуть клоунская фигура. Артур соизмерил бесконечное расстояние, разделявшее двух этих женщин, и все же в определенный момент их жизни они, пусть на несколько секунд, испытали одну и ту же радость — радость своего возраста. Каждый раз, когда взгляд Артура останавливался на венецианской фотографии, сердце его пронзала жалость. Эта молодая и довольно хорошенькая женщина познала в жизни только краткое счастье: между свадьбой и объявлением войны не прошло и шести лет. После она осталась одна с ним, Артуром, слишком маленьким, чтобы защищать ее, направлять и внушать уверенность в жизни, которой ей ужасно не хватало. Хуже всего было то, что это нежное создание, так увлеченное своим сыном, приходило в замешательство, когда тот раскрывал ей свою душу. Она отвечала неловко, невпопад, губя все его ожидания. Даже это выражение «высший круг»,— которое она вставляла в каждое третье письмо, начинало раздражать его чрезвычайно. О чем она думала? Что он не воспользуется шансом, предоставленным стипендия в Бересфорде? Это означало плохо его знать. Он работал упорно, упорнее, чем подавляющее большинство студентов, отказывался от развлечений, прогулок, и из всей Америки до сих пор видел только студгородок. И когда она писала ему: «Дядя Эжен пеняет тебе, что ты не шлешь о себе вестей. Не забывай, он твой крестный», он рвал письмо. О чем он может сообщить этому старому пустомеле, который, проведя всю жизнь за стойкой в банке, а теперь дожив до восьмидесяти лет, разящий мочой, пускающий табачные слюни на седую бороду, сидит в войлочных шлепанцах у радиоприемника, по двенадцать часов в день слушая дурацкие радиовикторины? Или, еще того хуже, когда мать настаивала: «Наша кузина, сестра Мария де Виктуар, жалуется, что ты ей не пишешь. Несколько лет назад твои детские письма заставляли ее смеяться до слез. Она читала их своей общине, которая высоко ценила твой стиль и хотела бы знать, что следует думать об Америке». Представив себе, как все эти добрые монахини чинно слушают его письма по вечерам после скудного ужина, собравшись в своей холодной гостиной, украшенной лишь дешевой иконкой Богоматери над букетиком искусственного аронника, сидя на плохих стульях и согласно кивая своими накрахмаленными чепцами по ходу чтения газеты или письма, интересующего общину, он терял всякую охоту отвечать, хотя, растрогавшись, уже совсем было уступил и собрался черкнуть пару строк сестре Марии де Виктуар.
Артур слегка отодвинул занавеску: снег все еще шел. Как он мог так легко подчиниться приказу Конканнона и позволить ему одному уйти в темноту, по пустынной аллее, враскачку, расставив руки в стороны, словно канатоходец? Упадет, бедняга, — не поднимется. Артур сбежал по лестнице через две ступеньки и остановился на пороге. Снег уже начал засыпать следы нетвердых шагов Конканнона, который, судя по всему, шел, расставляя ноги, до заасфальтированной площадки, где снежинки таяли, ложась на землю. Справа и слева выстроились в ряд бунгало, предназначенные в основном для преподавателей и администрации. Все они казались безмолвными, уже погруженными в ватную тишину ночи. Артуру не удавалось узнать в череде домов обиталище Конканнона. Он стал читать фамилии на дверях, но тут слабое наружное освещение погасло, как обычно, в полночь. Снег таял на его волосах, струйка ледяной воды потекла за шиворот, невысокие туфли наполнились водой. Ощупью, в тихой и ледяной темноте он нашел дорогу к общежитию, к двери, оставшейся открытой, к лестнице, где электрическое реле переключалось так быстро, что нужно было стрелой взлетать по ступенькам на второй этаж. В коридоре Артур наткнулся на Жетулиу как раз в тот момент, когда свет погас.
— Ты весь мокрый!
— Проводил немного Конканнона. Там снег.
— Ты извини… я стучал. Никто не ответил. Я забрал бутылку с джином. У нас выпивка кончилась. Игра пошла вразнос.
