Артур отдал бы что угодно, лишь бы увидеть выражение Жетулиу. «Игра пошла вразнос!» Комментарии такого рода настолько не были в обычае бразильца, что Артур в ту же секунду понял: Жетулиу видел фотографию на столе и даже, возможно, прочел краткое послание своей сестры. Пошарив по стене коридора, он в конце концов нашел работающий выключатель. Жетулиу, уже отошедший на три шага, обернулся:
— Я еще хотел тебе сказать, что Элизабет и Аугуста едут в Бересфорд на праздник и бал в День благодарения… Но… наверное… ты уже знаешь об этом от Аугусты.
Он исчез в конце коридора. Онемев, Артур вернуд себе. Письмо Аугусты лежало на столе, как он его оставил: тыльной стороной кверху. Жетулиу не смог бы выделить его среди других разрозненных листков вокруг общей тетради, раскрытой на полуисписанной странице, если только не обладал редкой проницательностью или маловероятной интуицией. Но даже с учетом его нарочитой рассеянности и презрения ко всему, что не касалось его особы и, косвенным образом, Аугусты, он не смог бы не зацепиться взглядом за фотографию, прислоненную к рамке с молодыми Морганами во время свадебного путешествия в Венецию. В последующие дни ничто не позволяло выявить ни малейшей перемены в поведении Жетулиу.
Находясь под особым покровительством бога алкоголиков, Конканнон не заснул в снегу. Прекрасная идея прогуляться босиком вызвала здоровую реакцию его истощенного организма. Он отделался болезненными обморожениями и, два дня спустя, читал лекцию, обернув ноги соломой и газетной бумагой — верное средство, как он объяснил, открытое немецкими солдатами, прижатыми к земле во время осады Сталинграда. И тем не менее, ходили слухи, что его контракт не будет продлен в следующем году, если, конечно, он продержится до этого времени, что становилось все менее и менее вероятно, его поведение и выходки приводили в чрезвычайное замешательство администрацию, которой было известно о его популярности среди студентов. Когда обмороженная кожа полопалась, и ноги покрылись струпьями, требовались усилия трех студентов, чтобы водрузить его на кафедру. Увидав после лекции Артура, Конканнон сказал ему:
— Что за наказание! Никаких танцев в этом году. Вам, должно быть, уже сто раз говорили: я лучший танцор в Бересфорде.
— Мне об этом не рассказывали!
— Придется стенку подпирать.
— Аутуста будет носить вам апельсиновый сок.
Конканнон провел рукой по лицу, словно стирая с него невероятную усталость. Артур едва расслышал, как он прошептал:
— Об этом можно только мечтать.
За два часа до бала Артур примерил свой смокинг. Уже во время переезда он был маловат, а теперь казался еще уже в талии.
— Старик, это не пиджак сел, — сказал Жетулиу, с которым он поделился своей проблемой. — Это ты накачался, бегая каждое утро твои три тысячи метров. Не говоря уже об американской жратве.
— Я похож на разряженного грузчика.
— Не бери в голову. Женщины обожают грузчиков и дровосеков. Знаешь, как дровосеки… х-ха… х-ха… И это не шутка. Ладно, хватит переживаний: поезд с девочками прибывает в шесть часов. Пора ехать за ними, чтобы отвезти в гостиницу.
«Поезд с девочками» был легким преувеличением в стиле Жетулиу. Оттуда появилось едва ли с десяток сестер, кузин, невест; они визжали как резаные и бросались на шею юношам, приехавшим их встречать на небольшом университетском автобусе. Артур и Жетулиу подхватили чемоданы Элизабет и Аугусты, погрузили их в «Корд-1930», составивший славу бразильца в Бересфорде. Им отвели один гостиничный номер. Жетулиу и Артур поднялись вместе с девушками, несмотря на протесты портье.
— Это наши сестры, идите к черту, порочный тип!
В несколько секунд номер превратился в бедлам: они вытряхнули содержимое чемоданов на кровати, разложив вперемешку десять платьев, двадцать свитеров, белье на шесть месяцев, «лодочки» на десять лет. Флакон духов, раскрывшийся в косметичке, вызвал у Аугусты истерику, она хотела позвать горничную. Горничной не было. Аугуста клялась всеми святыми Бахии, что не поедет на бал. Сегодня же вечером она возвращается в Нью-Йорк. Когда поезд? Неустрашимый Жетулиу выбрал платья, украшения, туфли. В несколько минут Артур узнал о женщинах больше, чем за всю предыдущую жизнь. Он деликатно отвернулся, когда они, наконец, начали раздеваться.
— Ты обиделся? — спросила Аугуста. — Или ты боишься женщин?
— Ни то и ни другое.
— Тогда застегни мне платье на спине.
Потом были фермуары колье, роза, прикрепленная к белому корсажу, но после поездки на поезде роза выказывала явные признаки увядания, а из-за неровной стрелки на чулке чуть не разразилась новая истерика.
— Мой лифчик сел! — жаловалась Элизабет.
— Мой смокинг тоже!
— Дорогая, а какие груди ты отрастила! — поддела Аугуста.
— Тебе-то с твоими комариными укусами бояться нечего.
Лифчик взлетел под потолок и остался висеть на люстре после их отъезда. Жетулиу, развалясь в кресле, с надменым безразличием читал женский журнал. Артур хотел бы выглядеть таким же флегматиком, но ему было слишком весело, и теперь он знал, что фривольность — отточенное искусство соблазнять мужчин.
