— Жаль, что у вас нет арманьяка или капельки кальвадоса.
— Есть джин.
— Нет, благодарю.
— Вам лучше вернуться домой. Я провожу вас до самой двери.
Конканнон осторожно засунул два пальца в правый карман пиджака, извлек оттуда конверт и нервно бросил его на стол. Артур прочитал свое имя, не узнав почерк. Профессор, согнувшись пополам, как будто не желал ему помочь и был полностью поглощен разглядыванием своих элегантных итальянских туфель. Артур протянул руку к конверту и, поколебавшись, взял его.
— Понимаю! — сказал Конканнон ужасно хриплым голосом. — Не любите делиться. Однажды вы заметите, что все, чего хотят молодые женщины от мужчин моего возраста, — это подержать свечку… Можно мне еще кофе?
— Вы не сможете уснуть.
— Бессонница — лучший инструмент познания.
О каком познании он говорил? В его состоянии, этой ночью, для согнутого пополам, точно сломанная кукла, познание походило на отчаянную борьбу, чтобы связать между собой ускользающие видения, все, что еще оставалось стоящего от его прекрасного и изобретательного ума. Наконец, он поднял голову, у него был растерянный вид, словно он вернулся из длительного путешествия в космос, и это выражение было трагическим признанием в бессилии.
Артур поставил чашку на табурет, предварительно сняв загромождавшие его книги.
— Я думаю, — сказал Конканнон, — я думаю…
— Что вы думаете?
— О, теперь это уже неважно.
— И все-таки.
Он выпил кофе маленькими глотками и поставил чашку так неловко, что она упала с табурета и разбилась о паркет. Артур хотел наклониться и собрать осколки, но Конканнон его опередил и, упав на колени, собрал осколки в платок и протянул его Артуру.
— Простите. Надеюсь, она была вам не слишком дорога.
— Ровно двадцать центов. Совершенно не из-за чего расстраиваться.
Он помог Конканнону подняться и, твердо удерживая его под мышки, довел до двери.
— Я вас провожу.
— Нет! Я знаю дорогу, ведь я уже двадцать лет в этом дерьмовом университете.
— Вы сейчас сказали: я думаю, я думаю…
Конканнон поднял голову и смешно выпятил свою могучую грудь.
— Я думаю… я думаю… я даже уверен, что любовь — это божье наказание. Господь покидает нас на волю Дьявола. Вот что я думаю. Клянусь… Это правда.
— Я вас провожу.
— Не дальше входной двери. Я не хочу, чтобы вы знали, куда я иду.
— Договорились.
Сыпался легкий снежок, трепеща в свете фонарей на центральной аллее.
— Покров чистоты, — изрек Конканнон, когда они добрались до крыльца после непростого спуска с лестницы. — Почему мы обречены пачкать все, к чему прикасаемся?
Он сел на верхнюю ступеньку, развязал шнурки и снял носки, смешно пошевелил пальцами на ногах.
— За деликатность такого рода мне многое простится. Спасибо, что не предупреждаете о том, что я заболею, если пойду по снегу босиком. Никогда не нужно говорить бесполезных вещей. И еще… Знаете, мне гораздо лучше после этой последней чашки кофе… и еще… Аугуста положила мне в конверт письмо, которое дожидается на вашем столе. Она боится, что Жетулиу узнает ее почерк. Скажите, Морган, вы не боитесь дьявола?
— Нет.
— Очень хорошо! Помогите мне встать.
Артур подхватил его под мышки и поставил на ноги ценой невероятного усилия. Покачиваясь, Конканнон оперся плечом о косяк двери, погрозил Артуру пальцем: «Я вам запрещаю — ЗАПРЕЩАЮ — идти за мной», вдохнул полные легкие воздуха, спустился по трем ступенькам механическим и ускоренным шагом, а потом пошел по аллее, уже покрытой тонкой корочкой снега, пожелтевшего от света фонарей. Артур проследил взглядом за гротесковым силуэтом профессора, скачущего с радостью выпущенного на волю ребенка, держа в руках носки и туфли, пока тот не растворился в потемках между чередой одноэтажных домов с задернутыми занавесками на окнах, которые пропускали тоненькие лучики света.
