— Вы хотите сказать, что я не стараюсь казаться интересным. Что ж, так и есть.
Элизабет вернулась одна.
— Я уложила Конканнона и оставила Жетулиу за покерным столом с тремя американцами. Вы не играете в карты, месье Морган.
Oна могла бы сказать: «Вы играете в карты?», на что потребовалось бы ответить утвердительно или отрицательно, или придать своей фразе вопросительный оттенок, но в таком виде это было простой констатацией, ни больше, ни меньше, как если бы она заметила, какого цвета у Артура глаза — голубые, зеленые или карие, или какой у него нос — прямой, курносый или «уточкой». Может быть, он не играл в карты потому, что не довелось, или же, поглощенный учебой, откладывал на потом развлечение, суть которого мало его привлекала. Ошибкой, которую он, к счастью, не совершил, было бы ответить, объясниться, даже выдумать. Ни Элизабет, ни Аугуста не ожидали, чтобы Артур отозвался. Преимуществом «Вы не играете в карты» была ясность, француза отнесли к среде, отличной от круга Жетулиу, и надо сказать, без всякого высокомерия, даже, скорее, с явной симпатией к молодому человеку из иной страны и иной среды, чем те, в которых они обретались.
Зато Элизабет запросто могла обозвать женщину в три раза себя старше, с гордо поднятой головой проходила в двери вперед пассажирок, прихрамывающих или обтянутых платьями поросячье-розового или незабудкового цвета, и глубоко презирала своих соотечественников. Когда выяснилось, что на борту находится супруга посла Бразилии в Европе, Аугуста добилась, чтобы эту женщину поместили подальше от нее. Эта игра поразила Артура, когда он ее постиг. Его французское воспитание, напротив, ограничивалось узким кругом семьи и заранее устроенных встреч, кроме того, поскольку он был сыном офицера, погибшего в последнюю войну, ему всегда преподносили французов как единственный героический и респектабельный народ на земле. Но не каждая натура этим удовлетворится. У него уже были подозрения на этот счет. Переезд из Шербура в Нью-Йорк их усугубил.
— Здесь полярная стужа, — сказала Аугуста. — Я ухожу, пока не подцепила смерть. Артур, поскольку вы ужинаете с нами…
Это была для него новость.
— …я настоятельно вас прошу не надевать смокинг. Жетулиу никогда его не надевает, и ему будет неловко, если вы явитесь в черном галстуке. Профессор Конканнон за другим столиком. То есть, если он продержится до тех пор. Плавание для него — настоящая трагедия. Вся эта вода вызывает у него жажду. Но вы увидите… на суше… то есть я хочу сказать, до, во время и после лекций, мы с Жетулиу можем вас уверить, что это человек замечательного ума, если не свалится под стол. Элизабет, предупреди меня, когда мы придем в Корк, даже если это будет ночью.
— Это будет ночью.
— Я хочу посмотреть на посадку ста пятидесяти маленьких патеров.
— Не все же ирландцы патеры.
— Эти — все! Я навела справки! Наш администратор, как говорят француженки, сделав губки бантиком, — «просто душка». Он объяснил мне, что из Корка регулярно пачками отправляют маленьких патеров в Соединенные Штаты, где их не хватает, тогда как эта благословенная богом земля поставила их производство на поток. Таким образом можно выровнять внешнеторговый баланс…
Действительно ли она замерзла или притворялось поэтическим созданием, обреченным укрываться от непогоды или кашлять, как Маргарита Готье? Однажды какой-нибудь мужчина выставит ее на холод, имея достаточно здравомыслия в своей любви, чтобы выявить в ней долю истины и упиваться тем, что она выдумывала со столь очаровательной изобретательностью. Глядя, как она прикрывает грудь сложенными на ней руками, втягивает шею и подбородок в меховой воротник, запросто можно было подумать, что на прогулочной палубе свищет ледяной ветер, хотя палубу с обеих сторон закрывали широкие передвижные загородки.
— Где вы? — окликнула она Артура. — Я не могу перехватить ваш взгляд.
— Я думал о вас.
— Ну что ж, продолжайте.
Она поцеловала Элизабет.
— Оставляю его тебе. Он немного странный. Ты мне потом все расскажешь. Но только будьте умницами и не делайте гадких вещей перед ужином. Это очень плохо для кровяного давления.
Она уже ушла, когда Элизабет покорно кивнула.
— Ей-то откуда знать? Мужчина, который сумеет ее пленить, не соскучится. Правда, может статься, что она, как птичка в клетке, перестанет петь.
— Да, мне приходило это в голову.
Элизабет взяла его под руку.
— Пойдемте. Сядем в баре. Сейчас мертвый час. Вы мне расскажете, о чем вы думали… хотя… давай на «ты». Так гораздо проще. Ну что, ты уже влюблен в Аугусту, как все мужчины, как только ее встретят?
— Влюблен — неточное слово, и потом еще слишком рано. В общем, ты понимаешь, что я хочу сказать: не потому слишком рано, что мы знакомы только с сегодняшнего утра, а слишком рано по жизни, слишком рано, потому что Я еще не знаю, что это такое и что с этим делать. Я плохо говорю, наверное, кажусь тебе дураком или мокрой курицей но ты так хорошо знаешь французский, что мне незачем тебе все растолковывать.
Элизабет резко остановилась, удерживая его за руку.
