Жетулиу стал отрицать. Он просто обо всем забыл. Никогда в жизни он не захотел бы строить из себя сноба перед своим дорогим другом Артуро. Но, впрочем, все уладилось, ведь даже Элизабет, обычно ярая противница светских условностей, явилась в костюме от Диора. Аугуста вдруг нахмурила брови.
— Я не ослышалась? Артуро и Элизабет говорят друг другу «ты».
— Что в этом необыкновенного?
— Ничего, но вы, наверно, переспали сегодня, чтобы убить время.
— К несчастью, нет, — сказал Артур с глубоким вздохом сожаления.
— Не держите меня за дурочку. Это же ясно, как день.
Элизабет бросила салфетку на стол и встала, бледная от гнева.
— Прекрати, Аугуста, ты слишком заигралась. Если скажешь это еще раз, я перейду ужинать за другой столик.
— Возможно, с твоим любовником?
— Хватит! — вмешался Артур. — Это подозрение мне лестно… Увы, нет! Аугуста, клянусь вашей розой, что мы не делали «гадких вещей», о которых вы говорили после обеда.
— Так как же вам, верно, было скучно! Дорогая, успокойся… Беру обратно свои нехорошие мысли.
Элизабет села, взяла свою салфетку, подозвала метрдотеля. Жетулиу не проронил ни слова, глядя в пустоту. Аугуста выдала его секрет:
— Он много проиграл сегодня днем. Мы даже не знаем, сможем ли доехать до Нью-Йорка. Возможно, нас высадят по дороге.
— Вы умеете плавать?
— Мой дорогой Артуро, во-первых, перейдем на «ты», иначе Элизабет и Жетулиу подумают, что мы от них что-то скрываем, а во-вторых, отвечаю на твой вопрос: я плаваю не слишком хорошо. Если у капитана есть сердце, ему придется предоставить нам шлюпку. Жетулиу сядет на весла. Он это обожает.
— Терпеть не могу грести. Предпочитаю сразу камнем пойти на дно. Вместе с тобой.
Элизабет разговаривала с метрдотелем.
— Господин Мендоса капризничает. Один только вид меню может вызвать у него смертельную аллергию. Будьте так добры, отправьте четыре наших ужина эмигрантам, которые весь переезд вынуждены питаться сухарями и разбавленной морской водой.
— Не знала, что ты коммунистка, — заметила Аугуста.
— Ты многого обо мне не знаешь… От внезапной хандры господина Мендосы есть только одно лекарство — это черная икра, тонны икры. Господин Мендоса сам выберет шампанское по карте вин сомелье, который, я вижу, зевает там от безделья, полный презрения к остальным посетителям, запивающим устрицы Кока-Колой или обжигающим себе рот горячим шоколадом, сопровождая им ростбиф и йоркширский пудинг. За нашим столиком сидит француз, который готов плакать от бешенства. Все это, естественно, запишите на мой счет, каюта 210.
Расставшись с ними, Артур вышел на верхнюю палубу, к спасательным шлюпкам и плотам. Залитый светом лайнер вслепую мчался сквозь чернильно-темную ночь, пробивая себе дорогу через длинные валы Атлантики. Короткие волны разбивались о его нос, высвобождая гейзеры радужных капелек, осыпавших мелкой пылью переднюю палубу. Опершись о парапет, Артур долго смотрел на пенную кромку, расходившуюся в стороны от корабля и исчезающую в глубинах ночи. Далеко, в самом конце пути, еще прятался силуэт Нью-Йорка. О, конечно, он не отправлялся на завоевание Нового Света, как множество пассажиров «Квин Мэри», и даже был уверен, что никогда не вознамерится там обосноваться, но его привлекало другое: интуитивное ощущение, что там, возможно, таится некое будущее, закрытое для Европы, изнуренной пятилетней гражданской войной.
На его плечо легла чья-то рука.
— Надеюсь, ты не намереваешься покончить с собой?
Элизабет накинула дождевик поверх вечернего костюма. Когда она наклонилась, чтобы проследить за водным следом, зачаровавшим Артура, ветер сорвал ее морскую фуражку, она скользнула по пенному гребню волны и исчезла.
— Адиос! — сказала Элизабет. — Она мне очень нравилась, но это не моя любимая. Ну что? На когда назначено твое самоубийство?
— Меня это не слишком привлекает. Я где-то читал, уже не помню где, что каждый самоубийца, даже исполненный решимости, оставляет себе путь к отступлению. Пусть даже один шанс из ста, не больше, но хотя бы один, в далеко не тщетной надежде на то, что некое органичное вмешательство отменит причину или причины его самоубийства и воскресит его в мире, не отравленном отчаянием. Если броситься в океан, то один шанс из ста становится одним шансом на миллиарды, особенно ночью. Нет, я вовсе не хочу кончать с собой, а ты?
— Пошли. Я замерзла. Ветер пронизывает до костей. Я выпила слишком много шампанского. Да, раз или два я вынашивала мысль о самоубийстве. В прошлом году. Повод не самый возвышенный. Постельная история, как элегантно говорите вы, французы. Я позвонила из Нью-Йорка Мадлен. Она расхохоталась в трубку. Я тоже посмеялась. Мы больше никогда об этом не говорили… Моя каюта в конце коридора. Я тебя не приглашаю, хотя мне немного этого хочется, но такие вещи не стоит совершать безрассудно. Я говорю беззастенчиво. Это не означает, что я готова завалиться с тобой в койку, тем более что ты уже бесповоротно поддался чарам Аугусты.
