— Да, я хорошо говорю по-французски, и мне это нравится. Мои папа с мамой погибли в авиакатастрофе. Насколько я их помню, они были круглыми дураками. Но все же не до конца, поскольку наняли мне гувернантку-француженку, когда-нибудь я расскажу тебе о Мадлен. Это к ней я каждый год езжу в Сен-Лоран-на-Луаре, она моя настоящая мать. Она раньше срока научила меня читать, ходить в кино, в театр прежде времени. Однажды она мне сказала: «Теперь ты знаешь все, что знаю я, настал момент вылететь из гнезда с одним девизом: ничему не верь и верь во все».
— Страшноватая золотая середина!
— Мой милый Артур, мы для тебя что-нибудь придумаем. Мне надоело расхаживать перед этими мумиями, завернутыми в одеяла. И потом эти старухи, которые меня разглядывают, говоря себе, что я ношу джинсы, лишь чтобы скрыть свои некрасивые ноги, и что мне не следует носить морскую фуражку, и что пора бы мне начать краситься! Они на меня тоску наводят. С половиной из них мы встречались, и они прекрасно знают, что я Мерфи, но я не могу припомнить имени ни одной из этих оштукатуренных физиономий.
Они прошли через курительную. Жетулиу, сидевший за столиком с тремя другими игроками, им подмигнул. Он собрал карты со стола, перетасовал и стал сдавать. Артур достаточно повидал картежников, чтобы сказать, что бразилец не обладает ловкостью рук, свойственной хорошим игрокам. Один раз он даже выронил карту. Партнер стал над ним смеяться. Элизабет увлекла Артура прочь:
— Пошли! Он нас стесняется.
В баре профессор Конканнон опасно раскачивался на табурете напротив бармена, красного от сдерживаемого гнева, который упорно отказывался отзываться на имя Пэдди. Конканнон настаивал:
— Так будет гораздо проще для всех, не только на борту «Квин Мэри», но и на всех судах британского торгового флота.
Элизабет не стала дожидаться, пока бармен взорвется.
— Через пять минут это уже не смешно. Корабль — та же деревня. Представь себе, что я от нечего делать, и презрев настоятельные рекомендации Аугусты, приду к тебе в каюту или ты ко мне, — через пять минут об этом будет знать весь лайнер, и за ужином все разговоры будут только об этом. Лучше воздержаться.
— А разве воздержание не вызовет столько же пересудов? Будут шептаться о том, что я гомосексуалист или что ты лесбиянка.
— По большому счету, мне это все равно, просто мне больше хочется сегодня посмотреть кино.
В сотый раз крутили «Американца в Париже». Джин Келли весело танцевал. У Лесли Кэрон были симпатичные, хоть и коротковатые ножки. Артур несколько минут подремал, Элизабет, наверное, тоже. Снова зажегся свет. «Квин Мэри» тяжело качался на волнах на рейде Корка. Принимали на борт «маленьких ирландских патеров», по выражению Аугусты. Хотя они вовсе не были маленькими — высокие светловолосые и рыжие парни с лицами, порозовевшими от ветра и дождя. Без белого воротничка священнического облачения их, скорее, можно было принять за спортивную команду. Кстати, многие тащили ракетки, сумки для гольфа, хоккейные клюшки, привязанные ремнем или простой веревкой к их фибровым чемоданчикам. Аугуста вышла из своей каюты и, стоя на верху большой лестницы, созерцала их прибытие с лукавыми искорками в глазах.
— Тебе не кажется, что они просто милашки? — сказала она подруге. — Ты думаешь, они действительно намерены противиться плотскому греху всю свою жизнь? На твоем месте я попыталась бы совратить хоть одного сегодня же вечером.
— А ты сама?
— Я? Я не знаю, как это делается. Да и ты, наверное, тоже. Представь себе, как он лижет палец.
Артур не мог прийти в себя: вид у нее был невинный, как никогда.
— Почему у вас такое лицо? О чем вы подумали, Артуро?
— Ни о чем. Как обычно. Я слушаю, и мне даже кажется, что я уже вижу молодого пастора, который сладострастно лижет свой палец.
— Да, чтобы полистать свой учебник на случай непредвиденных встреч. У каждого из них есть небольшой справочник по любви, в котором сказано, что надо делать в случае, если дьявол склонит их к греху. А вот ты, Элизабет, обучила бы их всему, не раскрывая книги. У тебя такой практический склад ума!
«Квин Мэри» снялся с якоря во время ужина. Многие пассажиры плохо переносили качку, и столовая была наполовину пуста.
— Если бы я знала, то не переодевалась бы, — сказала Ayгустa. — Моя роза вянет, когда ею не восхищаются.
В глубоком вырезе своего белого шелкового платья она прикрепила пурпурную розу под цвет своих губ. Лепестки ласкали золотистую кожу в ложбинке между грудями, которые явно ничто не стесняло. Разговаривая, Аугуста подносила к цветку свою руку без перчатки и опускала ее, когда заговаривали с ней.
— Как? — воскликнула Элизабет, обращаясь к Артуру. — Ты все-таки надел смокинг?
Артур скромно насладился ее удивлением и улыбнулся Жетулиу, который обращал на себя гораздо больше внимания в своем смокинге из синего бархата с черными шелковыми отворотами, чем он в перешитом черном отцовском смокинге, у которого рукава были коротковаты, и тянуло в плечах.
— Я был уверен, что Жетулиу нарядится.
