На следующий день Артур обедал с Элизабет у Сарди, в большом зале, где, много лет спустя, появился шарж на нее, рядом с другими королями и королевами Бродвея, но тогда, в 1956 году, она была лишь маргиналкой, «поджигательницей» из шикарного городка, бедной богатой девочкой, которая принимала свой бунт за проявление нового искусства. Два их монолога налезали друг на друга и были тем язвительнее, что полиция и мэрия Нью-Йорка в то же утро запретили спектакль и опечатали двери склада, где произошла грязная провокационная сцена. Элизабет чуть ли не обвиняла Артура в доносе. Они сухо расстались на тротуаре Тайм-Сквер.
— Плевать мне на то, что ты думаешь. Я тебя предупреждала. Ты ничего не понял. Возвращайся в Бересфорд и учись там себе на бухгалтера.
— Ты совершенно ненужно злишься.
— Да, прекрасный повод, чтобы больше со мной не видеться.
Они больше сердились на самих себя, чем друг на друга, но не хотели себе в этом признаться. Артур смотрел, как удаляется тоненькая фигурка Элизабет, которая окликнула такси и исчезла, не обернувшись.
