Однажды вечером, на одном из тех парижских ужинов, которые доставляли ему удовольствие, если только не повторялись слишком часто, его соседка справа, молодая, больно хорошенькая женщина лет тридцати, в белом английском костюме и с красной розой в бутоньерке, внезапно сказала ему после нескольких банальностей:
— Вы представить себе не можете, как я рада вас встретить. Аугуста рассказывает мне о вас при каждой встрече.
Артур так побледнел, что она испугалась.
— Вам плохо?
— Нет.
— Выпейте воды.
Вода застряла в горле. На несколько секунд он почувствовал, будто борется с кем-то на краю пропасти. Когда он снова обрел дар речи, то улыбнулся соседке:
— Ничего страшного. Время от времени я куда-то проваливаюсь, как будто покидаю свою земную оболочку. Наверное, где-то на противоположной стороне земли у меня есть двойник, которому я ненадолго понадобился.
— Я не верю в такие вещи, — сказала женщина. — А вот Аугуста верит.
— Я не видел ее, по меньшей мере, лет десять.
Она удивилась. Кого она заподозрила во лжи? Его или Аугусту? Он по рассеянности еще не заметил красной розы и белого костюма.
— Подозреваю, что наша встреча не случайна. Мне следовало с самого начала заметить любимые цвета Аугусты.
— Ах, наконец-то!.. Если вы о ней не вспоминаете, могу вас уверить, что Аугуста вас не забыла.
— Она просила вас что-то передать?
— Нет, только посоветовала одеться в белое и с красной розой. Мне пришлось упросить хозяйку дома посадить меня рядом с вами, что было нелегко. Вы нарасхват.
— Впервые слышу. Где вы с ней познакомились?
— Она довольно недолго была моей золовкой. Да, я вышла замуж за Жетулиу. Большой чаровник, но слишком дорого обходится. В конце концов, любовь от этого устает. Мы развелись два года назад. Кажется, он живет на Ямайке. Он влюблен в солнце. Можно сказать Аугусте, что белое и красное вас все еще волнуют?
— Скажите, что я получил ее послание.
Едва выйдя из-за стола, он сослался на недомогание и ушел бродить по Парижу — долго, до самого утра.
При других обстоятельствах он чуть не дошел до наваждения. В Париже афишные тумбы были облеплены красно-белыми плакатами: красавица-метиска выходит из моря и идет по тропическому пляжу. Намокшее платье облепило ее тело. Нет, она не похожа на Аугусту, но фильм называется «Аугуста». Он идет с успехом, афиши висят несколько недель подряд, и Артур не может раскрыть газету или журнал, чтобы в глаза ему не бросилось это имя, которое он хотел сберечь для себя одного. Когда в Париж приехала актриса из фильма, пресса и телевидение сошли с ума. Повсюду только она, и хотя ее зовут Джанет Оуэн, ее называют Аугустой. Образ ложной Аугусты блистает в высшем свете, прежде чем раствориться в окраинных и провинциальных кинозалах в дублированном варианте. Он исподволь проникает в мысли Артура, и в определенный момент тот даже хотел попросить об услуге одного из продюсеров, которые обращаются к нему, когда не могут свести концы с концами. Наверное, не слишком сложно будет встретиться с Джанет Оуэн, которая задержалась во Франции, удивленная успехом своего фильма, весьма прохладно принятого в США. И что ей сказать? Что в вымышленной истории она принимает женское имя, отзвук которого до сих пор его волнует? Этим сходство ограничивается. Джанет Оуэн выходит из моря, точно янтарная статуя. Настоящая Аугуста не любит море, никогда не купается.
В Севилье, в другом году — неважно, до или после ужина или фильма: произвольное распределение проживаемого им времени застыло, и для того, что касается лично его, нет ни настоящего, ни прошлого, — итак, в Севилье, в Провинциальном музее изящных искусств Артур, сопровождавший Бруштейна, остановился как вкопанный перед мало известным произведением Сурбарана. Бруштейн, кстати, подтвердил, что оно мало ценится и что даже его подлинность ставится под сомнение. Святая Доротея, стоящая в профиль, как на египетских фресках, держа фаянсовую тарелку с тремя (не очень свежими) плодами хурмы, в просторном платье из фиолетовой тафты, стянутом поясом на талии, с желтым шарфом с черными полосами, охватывающим грудь, — святая Доротея была невероятно похожа на Аугусту в юности. Это сходство тем более бросалось в глаза, что художник прикрыл ей грудь газовой тканью, которая, вплетенная в волосы на затылке, развевалась за спиной, приподнятая легким ветерком из невидимого окна, наверняка раскрытого навстречу солнечным лучам, отражаемым тафтяным платьем. Аугуста обожала газовые шарфики, коллекционировала их — белые, розовые, красные — и любила закутываться в них по вечерам, когда обнажала плечи. Больше, чем простое подобие черт, профиль святой Доротеи волновал сосредоточенным выражением — как у Аугусты в трудные моменты жизни, когда она вдруг рассеивала тучи раскатом смеха, таким же неожиданным, как и ее внезапное погружение в себя, на расстоянии нескольких световых лет от тех, кто с ней говорит.
