Очарованный этим одновременно реальным и вещим портретом, Артур приходил в Провинциальный музей каждое утро, пока гостил у Бруштейнов. В конце концов, он провел Святую неделю в Севилье больше с Доротеей Сурбарана, чем со своими друзьями, так что Бруштейн, всполошенный Бегонией, которая более чутко, чем он, реагировала на отсутствие и рассеянность их гостя, встревожился:
— Артур, вы сам не свой. Вас преследует какая-то мысль, которая от меня ускользает. Я бы хотел вам помочь.
Тогда Артур, который никогда ничего не рассказывал, вдруг заговорил о Мендосе, о Соузе, рассказал другу всю эту историю. Он испытал громадное облегчение, которое сменилось кратковременной тревогой: не избавится ли он от этой муки, которую скрывал столько лет, если признается в ней, как больные, которые уходят излеченными от психоаналитика, сознавшись, что мечтали спать со своей мамой или втыкали иголки в куклу своей сестренки? По счастью, этого не случилось: боль была все еще здесь, и это делало его отличным от других.
— Соуза разорен, — сказал Бруштейн. — Ну, в общем, разорен, как другие дельцы его типа, то есть, я думаю, у него есть на что перебиться в Швейцарии, в Лугано. Он все еще надеется приподняться, но банки за ним следят. Что же до его шурина, Жетулиу Мендосы, то после неудачного брака (вы встречались с его бывшей супругой) он живет игрой. Ненадежное существование. Бегония повстречала его в прошлом году у герцогини Альба на Троицу. Она описала мне его, как весьма обольстительного мужчину, который постоянно искал партнеров для покера. Она невзначай заговорила о вас, и он аж подскочил. «Я немного знал его в Бересфорде, — сказал он. — Этот Морган, бухгалтеришка, хотел жениться на моей сестре. Я положил этому конец». Вы понимаете, почему я вам об этом не рассказывал. Теперь это уже неважно, после того, что рассказали мне вы.
Несмотря на всемогущество иллюзий, Артур прекрасно знает, что святая Доротея не выйдет из своей рамы и останется пленницей Сурбарана, написавшего ее с такой любовью, что она вполне могла бы быть его любовницей. Не стоит надеяться, что она ступит на скользкий музейный паркет, спустится на улицу и смешается с толпой, возбужденной пламенными андалузскими песнями, с кающимися грешниками с маской на лице, сгибающимися под весом рак с мощами. Она не вдохнет в себя резкие запахи, в которых варится Севилья на Святой неделе, — смесь роз, гвоздик, аронника, но также пота, ладана и навоза. Обычный здравый смысл советует не возвращаться в Провинциальный музей, и все же, три месяца спустя, он не устоял. Картины там нет. На табличке сказано, что «Святая Доротея» уехала на передвижную выставку, путешествующую по свету. Артур испытал облегчение.
Однажды утром (примерно лет через пятнадцать после возвращения из Штатов), придя в кафе «Дё Маго», где он постоянно завтракал по-холостяцки, Артур удивился, заметив Жетулиу, сидевшего за столиком в глубине зала, под зеркалом, отражавшим его лысый череп с кучерявящимся затылком. Затянутый в помятый и довольно грязный плащ, он как будто дрожал от холода, несмотря на жару в зале. Столик был усеян яичной скорлупой, крошками от сэндвича, остывшими остатками гренков с сыром и тремя кофейничками. Поразительнее всего был его отсутствующий взгляд, потерянный в мыслях, которые ему внушали пустая чашка и очертания обильного завтрака. Артур даже засомневался: неужели этот потерянный человек — Жетулиу, тот Жетулиу, который, как только окажется в общественном месте — кафе, баре, ресторане, театральном фойе, самолете, поезде или на корабле — тотчас высмотрит знакомое лицо и окликнет, чтобы обрушить на него дружеские протесты? Его послушать, так у него везде в мире есть знакомые, и он нигде не окажется один. Даже среди амазонских индейцев, капелька крови которых, возможно, течет в его афро-португальской крови, он нашел бы друга.
— У тебя вид затравленного человека, — сказал Артур, кладя руку на плечо Жетулиу, который вздрогнул, словно проснувшись от кошмара.
— Затравленного? У меня? О, нет… не сейчас, но я никак не могу согреться. Я провел ночь на улице.
— Все еще слоняешься по ночным заведениям!
— Я слонялся по улицам, немного поспал на скамейке в сквере и в первом открывшемся метро, пока не укрылся здесь.
— Неужели дела так плохи?
— Худшее еще впереди. Вон те два парня хотят взять меня за шкирку и выкинуть за дверь. Я не преступил рамок уголовного кодекса, поскольку не заказал спиртного. Они не вызовут «воронок», от которого у меня мурашки по коже. Какая пошлость…
Артур подозвал официанта. Жетулиу опередил заказ:
— Двойной коньяк, пожалуйста.
Потом сказал, повернувшись к Артуру:
— Ты очень вовремя. Без тебя я бы погиб. Да, правда, погиб. Я даже не знал, как мне добраться до Руасси.
Он достал из кармана авиабилет.
— Завтра я женюсь в Гонконге.
— Небритый! С такими синими щеками?
— Мой багаж остался в отеле. Я уже две недели не платил по счетам.
— Значит, уезжаешь налегке!
— Так и начинают жизнь сначала.
Он выпил коньяк залпом. Проняло так сильно, что слезы навернулись на глаза.
