Я повернул в переулок — вот второй, третий, пятый дом по левой стороне. Нет, не то, там тополь будто около хаты стоял. Крутило так, что в двух шагах ничего нельзя было разобрать. Нет, все-таки не здесь. Я повернул назад, свернул еще куда-то и, неожиданно очутившись перед ветряком, прислонился к тыну.
Сколько я так просидел, не знаю. Стало холодно ногам. Снег давно проник в расползавшиеся швы моих кораблей и растаял внутри. Ноги окоченели. Я встал и опять пошел. Мне все казалось, что я где-то близко от своей хаты. Плюнуть, что ли, и постучаться в другую? Нет, надо ту найти во что бы то ни стало. Ведь у меня там вещевой мешок остался. Какая метель и как голова болит!
Я петлял по улицам и переулкам, и все они были одинаковые. Несколько раз я натыкался на мельницу, но никак не мог понять, одна и та же это мельница или все разные. Потом, чтобы отвязаться от этой надоевшей мельницы, пошел прямо по широкой нескончаемой улице.
Метель утихала, ветер слабел, снежинки уже не плясали в воздухе, а ровно ложились на землю. Снегу нанесло много.
Наконец улица кончилась и вышла в поле. Уже серело, и я остановился, прислонившись плечом к дереву.
«Почему это Князев сказал: «Отставить Вельтмана»? — вдруг подумалось мне. — От чего отставить? И от караула отставить? Не верит! Думает — засну, как тогда, у арестованных. Что, я хоть раз заснул после этого? Хоть один наряд получил?» Я был так взбудоражен своими мыслями, что даже замахал руками.
И вдруг я пришел в себя. По краю поля, приближаясь ко мне, двигались три черные тени. Они бежали, пригнувшись, потом остановились и пропали. Я даже подумал: не померещились ли они мне? Но нет, вот они опять побежали пригнувшись и опять остановились.
Голова моя стала работать ясно, и я вдруг забыл, что она у меня болит. Сердце забилось. Я прижался к дереву — совсем вдавился в него. Они подбежали еще ближе, потом еще, вот-вот будут около меня... Я выглянул из-за дерева. Что же это такое? От жара мне это кажется или на самом деле — у них на шинелях погоны! Кровь билась у меня в ушах. Что делать? Выждать? Стрелять? В магазинной коробке у меня пять патронов.
Они стояли, оглядывались по сторонам, потом двинулись по улице дальше, туда, откуда я пришел... Тихо пошли — даже снег под ногами у них не скрипел. Он был рыхлый.
Я нащупал свою винтовку. Я еще не знал, что сделаю в следующую секунду, но сразу вспомнил все, чему меня учили на деревянных патронах: тыльной стороной руки повернуть затвор, дослать патрон в патронник, нажать спусковой крючок.
Я повернул голову и в утренней мгле увидел, как во всю ширину поля прямо на меня цепью шли тени людей. Напрягая глаза до боли, я стал вглядываться в идущих на меня людей.
И вдруг в одном из них я узнал Кольку Колесниченко, в гимназической фуражке набекрень, с кокардой посередине. Он шел прямо на меня.
Не мерещится ли мне? Все равно! Ну, Колька, я или ты!
Я поднял винтовку, прижал приклад к плечу и прицелился. Теперь уже не один Колька, а двадцать, пятьдесят, двести Колек шли на меня. Я выбрал одного и, когда подвел мушку и рассчитал, что попаду, нажал спусковой крючок. Это был первый мой выстрел боевым патроном. Я почувствовал отдачу в плече и удивился, что она такая слабая. Но почему-то я не удержался на ногах и свалился. Я видел, как упал мой враг, услышал частый треск, крик, похожий на долгое «ура», и больше ничего не видел и не слышал.
Почти три месяца я провалялся в жестоком тифу. У меня их было два — сначала один, а потом сразу другой.-Несколько раз я приходил в себя и каждый раз не понимал, где я. Я валялся на соломенной подстилке в каком-то дощатом бараке, потом трясся в поезде, бредил, кричал и окончательно пришел в себя только в госпитальной палате с большими окнами в родном своем городе. Я лежал в постели, на чистой простыне, раздетый и страшно слабый... Голове было как-то непривычно холодно; я провел рукой по волосам — оказывается, меня остригли наголо.
Я лежал, закрыв глаза, и мне не хотелось говорить. Я вспоминал то, что со мной случилось, и никак не мог решить, во сне ли все это было, в бреду или на самом деле.
Я не мог этого решить и позже, когда уже начал вставать и,.держась за спинки коек, учился ходить по палате.
Ко мне заходили мои товарищи, приходили мама и сестры. Однажды заглянул Оська Гринберг, и я очень обрадовался ему.
Я расспрашивал своих гостей про все: про всех ребят, про школу-коммуну, про двор. Многое случилось за это время. Учителя сменились, вместо хлеба с повидлом в школе стали выдавать галеты. Комсомольская ячейка выросла: Петька Потапов, Валя Миронова, Гармаш и Аронович вступили в комсомол. Мама рассказала, что рыжий Мейер вернулся домой — он убежал от белых и теперь работает пекарем, а вот Колька Колесниченко так и не вернулся, его убили на фронте. Отец его как узнал об этом, закрыл лавку и куда-то уехал.
Мать Давида Кирзнера тоже не уберегла сына — он умер от тифа.