— Заснул, ворона!
Вошли в здание. Внутри было темно, и только кое-где
на поворотах лестниц да в коридорах мерцали тусклыми огоньками каганцы. Миша не мог понять, что это за дом,
пока, войдя в одну из комнат на третьем этаже, он скорее
нащупал, чем увидел, парты. Несмотря на усталость, он
улыбнулся.
— Грацианский, — сказал он, — видишь, парты.
За Мишей в комнату вошел Прокошин с каганцом в руке. Колеблющийся огонек осветил класс, настоящий класс, с тремя рядами парт, с кафедрой у окна. Ребята уже хозяйничали в этой классной комнате, сдвигали парты к стене, громоздя их друг на друга. Несколько человек устраивались по углам. Грацианский стоял посреди комнаты и растерянно оглядывался. Он не сразу отозвался. Миша уже сидел на полу возле Прокошина, когда Грацианский наконец ответил.
— Парты, да... очень странно. У нас восьмой класс был точь-в-точь такой. — Голос у Грацианского был тихий и будто приглушенный.
— Да полно оглядываться! — крикнул ему Миша. — Иди сюда, а то место займут!
— Иди, браток, — подтвердил Прокошин. — Квартера — лучше не надо, освещение
электрическое, деньги вперед.
Он уже отгородил двумя партами угол на четырех и расстелил свою огромную шинель, которая мешала ему ходить, но была незаменима на привалах. Прокошин поставил каганец на сиденье парты, и неверный свет освещал этот один угол, оставляя все остальное в темноте.
Старый солдат сидел на полу и развязывал мешок; чудовищная тень его плясала на стене. Чья-то рука потянулась было к каганцу, но Прокошин проворно схватил блюдце с маслом, в котором плавал горящий фитилек, и переставил его на пол.
— Не тронь, милок, не твое, — спокойным голосом сказал Прокошин и, продолжая развязывать свой мешок, добавил: — И до чего же хитрый народ! Своего ума нет, так чужим хочет прожить... Ну, Витя, божья душа, садись. Я уж Ковалева за ужином наладил.
Грацианский сел рядом с Прокошиным и Мишей:
— Знаешь, Якорев, когда я вошел, мне показалось, будто это наш класс, только кафедра у нас стояла не так...
— Чудак, Виктор! Ты же учился в Петрограде, а то Украина...
— Ну да, конечно, ведь это я только подумал, —сказал он задумчиво.
Миша Якорев, чтоб не заснуть до прихода Ковалева, стал глядеть на огонь; он глядел, жмурился и не заметил, как задремал. Разбудил его голос Ковалева и запах борща.
— Дармоеды, инвалидная команда! — ругался Ковалев. — Жрать борщ их есть, а сбегать за борщом их нету!
— Не ругайся, Ковалев, — примирительно сказал Миша.
— Ну вас к черту! — огрызнулся Ковалев и вытащил из кармана ложку.
Прокошин стал нарезать хлеб, аккуратно, не роняя крошек.
Огромный круглый прокошинский котелок стоял на полу. Наполнять его доверху и приносить полным умел один только Ковалев. Он и был постоянным фуражиром четверки, что давало ему право ругаться столько, сколько он хотел. Он съедал большую часть принесенного, но при этом были сыты и все остальные. Другого такого ловкого, зубастого и смелого человека не было во всей роте.
Все четверо принялись за еду. Ковалев ел быстро, заедая борщ огромными кусками хлеба. Прокошин ел солидно и степенно, не проливая ни капли. Миша, глядя на Прокошина, подражал ему. Все трое ели большими деревянными ложками. Только Виктор, вытащив металлическую, еще домашнюю ложку, обжигаясь и дуя на горячий борщ, ел, наклонившись над общим котелком.
Ковалев перестал есть и посмотрел на Грацианского.
— Товарищ Прокошин, — сказал он насмешливо, — у меня сердце болит, когда я смотрю^ как кушает этот иптел-лигент. (Слово «интеллигент» он произнес почти «ин-теллихент».) У меня до тебя большая просьба: научи его кушать, как люди кушают, а не как свиньи над корытом.
Грацианский остановился и растерянно посмотрел на Ковалева.
— Что ты смотришь на меня? С твоей серебряной ложки в котелок капает.
— У него ложка не солдатская, — добродушно сказал Прокошин. — На, Витя, тебе способней будет, божья душа... И как только ты в солдаты попал? — Он протянул Грацианскому деревянную ложку.
Тот было хотел отдать в обмен свою, но Прокошин отмахнулся:
— Твоя, брат, ложка дорогая. Ковалеву отдай, он ее сменяет.
— То-то! — подмигнул Ковалев. — Учись у людей. — Он сунул ложку Прокошину и сказал: — Побережи, старик!
Горячая еда совсем разморила Мишу, он уснул, даже не разувшись, и уж не видал, как хозяйственный Прокошин убрал котелок, погасил каганец и, уступив часть своей шинели Виктору, улегся рядом с ним.
Миша проснулся оттого, что его расталкивал Ковалев:
— Вставай, чертяка! Тут из-за него весь взвод перебудили... Его старшина зовет, а из-за него людям спать не дают.
Ковалев преувеличивал: взвод спал, классная комната полна была храпом и сонными вздохами. Проснулся один только Ковалев, который спал чутко, по-звериному, и просыпался мгновенно.
Миша поднял голову и еще сонными глазами увидел в дверях дневального со свечой. Он поднялся, взял винтовку и вышел в коридор.
Старшина передал ему поручение командира роты: отнести пакет в штаб бригады — Канарская, 17 — и долго объяснял, как найти улицу, видимо и сам не зная точно, где эта улица находится. Запутавшись под конец, он спросил решительно: