Потом опять настало утро, но Мише казалось, что это все еще длится бесконечный, длинный день, такой необыкновенный день в его жизни, который начался уже очень давно, в котором несколько раз свет сменился тьмой. Миша никак не мог сосчитать, сколько же времени сидят они здесь на холме, сколько времени находится перед ними хутор и далекое поле. Сон не прояснил его мыслей, а как будто еще больше запутал их. Все тело его продрогло, во рту было горько, и страшно хотелось выпить чего-нибудь горячего. Горячего чаю или просто горячей воды, из жестяной кружки, чтобы края обжигали губы, — как было бы хорошо!
Прокошин и Виктор стояли на коленях, глядели на хутор и о чем-то говорили. Они были тут же, рядом. Миша слышал их разговор, но почему-то ничего не понимал, хотя слова были самые обыкновенные и каждое в отдельности он знал хорошо. Он никак не мог их соединить в своем сознании.
«Что такое? — сказал он сам себе. — Как лошадь — ничего не соображаю!»
Он помотал головой и протер кулаками глаза, чтобы стряхнуть тупое оцепенение, но оно не проходило.
— Что вы там смотрите? — спросил он тогда.
— А вот гляди, милок. Видишь чего ай нет? — Прокошин показал на хутор.
Миша стал вглядываться, но ничего не замечал. Все было как вчера: те же дома, тот же сарай, колодец с журавлем.
— А телеги, телеги-то где?
Тут Миша сразу понял весь разговор, который он слышал. Они о том и говорили, что телег нет, что на хуторе тихо, что обоз ушел. Они и советовались о том — идти на хутор или выждать.
— Темно еще было, а Витя меня толкает: «Слышь, Прокошин, скрипит». А я ему: «Мерещится тебе, чему тут скрипеть». Видать, они, Витя, тогда и уходили, — обратился Прокошин к Виктору.
Виктор лежал навзничь на разостланной шинели. Он не отвечал.
— Простыл малый, — сказал Прокошин и накрыл Виктора второй шинелью.
Миша придвинулся к нему и потрогал его лоб рукой. Лоб был очень горячий.
— Нет, нет, ничего, — сказал Виктор. — Пожалуйста, не надо. — Он откинул полу шинели и приподнялся на локте. — Все это пустяки!
— Так пойду я для смеху тот хутор займу, — сказал Ковалев. — Невже ж все подгребли? — и стал спускаться.
— Постой, Ковалев, и я с тобой, — вдруг решил Миша. Ему захотелось обязательно что-нибудь сделать, куда-нибудь пойти, только не сидеть на месте, только не ждать в бездействии и в неизвестности.
Он вскочил, и тут земля стала неожиданно уплывать из-под него так, что ему, чтобы удержаться на ногах, пришлось опереться на винтовку. Это у него закружилась голова.
— Ну! — сказал поджидавший его Ковалев.
Миша с силой зажмурил глаза и потом открыл их. Все прошло, и он стал спускаться вслед за Ковалевым.
Они не успели дойти до низу, как услышали встревоженный голос Прокошина, который звал их назад.
Далеко на краю огромного снежного поля, будто вынырнув из-под снега, показались черные пятнышки и точки.
—- Пришли, холеры, на пашу голову! — выругался Ковалев, ложась и пристраиваясь у пулемета. — Верняк тут роты две есть, а, Прокошин?
— Кто его знает, — отозвался Прокошин, — может, и есть.
Точки и пятнышки вынырнули еще в нескольких местах, как будто очень далеко друг от друга, потом исчезли, но в пространстве между ними появился еще ряд точек. Белые наступали довольно редкой, но широкой цепью.
— Порешили нас, как генералов, хоронить, сказал Прокошин и стал растирать рукой свой щетинистый подбородок, точно у него зубы болели. — Никак, целый батальон привели!
— Рано хоронить — мы еще живые, — сказал Ковалев. — Мы еще кого в могилу положим, сами сверху ляжем — дешево не продадимся!
Батальон наступал тремя ротами. Ближняя, казалось, шла на овраги, вторая — на хутор и третья, может быть, тоже на хутор, только откуда-то с другой стороны, словно предполагая перед собой противника многочисленного и крепко засевшего.
Прокошин не мог понять, в чем тут дело, и тихо переговаривался с Ковалевым, но Миша и не слышал этого и все равно не понял бы ничего. Они лежали теперь все рядом. И Миша знал про себя, что ему остается только винтовка, что в ней все: и жизнь и смерть; решил твердо, что ни за что ее не отдаст и что не уйдет со своего места, не отступит ни на шаг— все равно уходить некуда.
Белые всё приближались. Они перестали быть точками и пятнышками. Это были люди. В просвет между облаками вдруг выглянуло солнце, и все поле заискрилось и заблестело. Что-то блеснуло и у белых в цепи, но все было тихо. И хотя Миша уже знал, как такая тишина рассыпается от первого выстрела, ему все же, как и тогда, не верилось, что вот-вот начнется...
— Ты пулеметчика сымай, главное — пулеметчика,— тихо сказал ему Прокошин.
Миша стал искать глазами пулеметчика, но нигде его не находил — все фигуры были одинаковые. Они то продвигались вперед, то вдруг падали в снег.
«Будто в прятки играют», — решил про себя Миша, но тут же подумал, что, должно быть, так надо.
Потом вдруг, как тогда, тишины сразу не стало. Миша вздрогнул — застучал пулемет, и тут Миша сразу увидел его. Цепь против хутора легла в снег, пулемет был сзади, и около него лежали люди.