Было вполне понятно, что эта отбившаяся от крупной единицы часть обоза постарается связаться с ней. Нужно было следить за тем, чтобы ни один человек не ушел с хутора. Это было нелегко. Если бы было несколько ящиков патронов, можно было бы создать стену пулеметного огня, за которую не выбрался бы ни один человек. С четырьмя сотнями патронов сделать этого нельзя было. А в восьмистах — девятистах шагах было мало шансов сбить пешего связного.
Посидев с полчаса рядом, товарищи решили снова разойтись на свои места. Белые должны были что-нибудь предпринять. Уходя, Миша позвал собаку. Она было побежала за ним, но Виктор только щелкнул языком, и собака убежала к нему.
Падал легкий мирный снежок. Миша лежал и смотрел, как снежинки мягко опускались кругом и сразу сливались и пропадали в снежной пелене, как они ложились на сукно шинели. Миша пристально рассматривал тончайший узор какой-нибудь похожей на звездочку снежинки, потом дышал на нее — она таяла и исчезала, ничего не оставив после себя.
Маленьким мальчиком он любил лежать в высокой траве и рассматривать близко-близко листья, травинки, муравьев, бегавших в траве, как в лесу. Он удивлялся тогда тонким жилкам, переплетающимся в листке, продольным дорожкам, идущим по всей длине былинки, так же как и теперь он удивлялся тончайшему узору легкой снежной звездочки.
«Как это они складываются сами собой в такие сложные узоры?» — подумал Миша. Впрочем, он вспомнил, что когда-то у него возник такой же вопрос, и Павел Иванович ему подробно объяснил, почему так именно устроены снежинки. Что-то с кристаллами... Но он этого не мог попять, как не мог понять некоторых вещей, несмотря на долгие объяснения. Так, он до сих пор никак не может понять и объяснить, как устроена отсечка-отражатель в винтовке, тогда как все остальные части он знает хорошо.
Теперь он уже спокойно думал о разных вещах. Он внимательно рассматривал хутор и рассчитывал, откуда они сейчас станут наступать. Неужели они опять пойдут фронтом от хутора на овраги? Это было бы бессмысленно, решил Миша.
Однако белые на хуторе были не меньшими стратегами, чем Миша Якорев. Через два или три часа после первой так неудачно закончившейся для белых вылазки, не получая никакого ответа на выстрелы, они снова решили попытаться прощупать овраги. Они сделали попытку обойти овраги слева. Миша увидел, как группа белых, теперь уже человек двадцать пять, цепочкой пошла влево от хутора. Не отошли они и двадцати шагов, как заработал Ковалевский пулемет. Тогда белые сразу легли на землю и стали стрелять по оврагам, надеясь подшибить пулеметчиков.
Теперь Миша спокойно лежал за своим снежным окопчиком. Было мало вероятия, что они попадут на таком расстоянии в цель, которую едва различают. Миша сам прицелился и выстрелил раз, потом другой в одну из черных точек у хутора и сам почувствовал, что это бесполезный перевод патронов.
Пропустив две очереди, ковалевский пулемет замолчал, потом, когда несколько белых поднялись и попытались двинуться в том же направлении, что и прежде, он опять пропустил очередь, и те опять легли.
Между тем собаке, очевидно, надоело лежать возле Виктора: когда застучал пулемет, она с лаем кинулась к нему. Пулемет замолчал, и она, потеряв к нему интерес, остановилась на полдороге, понюхала что-то в снегу, повертелась вокруг себя и побежала по склону вниз. Тут белые снова начали стрелять, и вдруг Миша услышал жалобный визг: пуля подбила собаку. Она пыталась всползти наверх по склону. Но у нее, очевидно, была перебита задняя часть туловища, и она только беспомощно рыла снег передними лапами и при этом пронзительно визжала. Было невыносимо слышать этот отчаянный визг.
— Ложись, ложись! — закричал Прокошин.
Он кричал Виктору, который встал, должно быть, за тем, чтобы спуститься за собакой. На крик Прокошина он только махнул рукой и, неловкий, длинный, неуверенный, пошел по склону. Выстрелы со стороны хутора участились.
— Вертайся, сволочь! — вдруг закричал Ковалев. Он поднял винтовку. — Вертайся, а то убью, как собаку!
Но Виктор только остановился, будто хотел что-то объяснить; он так и остался стоять, показывая на собаку, а та все визжала, визжала и все царапала лапами землю.
Тут раздался выстрел, и визг сразу прекратился. Это Ковалев убил собаку.
— Иди! — закричал Прокошин.
Мише страшно было смотреть на Виктора, стоявшего мишенью на склоне, и он тоже закричал ему и замахал рукой. Но Виктор все стоял, растерянный и непонимающий. Потом, будто очнувшись, он, спотыкаясь через каждые два шага, побежал к себе и лег.
А белым так и не удалось обойти слева. Каждый раз, как они поднимались, Ковалев со своим пулеметом снова укладывал их, и в конце концов они убрались.
Потом к Мише пришел Прокошин.
— Ну как, браток?.. Не скучаешь? — спросил он и похлопал Мишу по спине. — Эх, кабы у нас хлеба было побольше! На такой позиции — тут и против батальона устоишь. А и то скучать не надо.