— То есть как это — вид потерял? — строго спросил капитан. — Этого я от вас не ожидал. Надо следить за собой. И вместо того чтобы приходить ко мне докладывать, нужно просто привести себя в порядок: побриться, почиститься и принять тот вид, какой полагается младшему командиру. Идите и исполняйте.
— Разрешите, товарищ капитан, объяснить. Вид у меня есть, но вроде как бы исчез по причине варежек из посылки...
Муромцев был в отчаянии. Ну как объяснить такую непонятную вещь?
Капитан обернулся и, не видя Муромцева — тот так и забыл снять свои чудесные варежки, — удивленно сказал:
— Ушел?! Что с ним такое?
— Никак я не ушел, товарищ капитан, — произнес сержант.
Капитан протер глаза.
— Черт знает, как темно у нас в блиндаже! — сказал оп. — Где вы?
— Здесь я, перед вами.
И тут капитан заметил, что голос идет из пустоты. Он протянул руку по направлению к нему и наткнулся на шинель сержанта.
— Что-то у меня с глазами, Муромцев, — взволновался капитан, — я вас не вижу.
Тут наконец Муромцев получил способность говорить и как мог объяснил комбату, что с ним случилось.
— А ну-ка, снимите варежки, — сказал капитан недоверчиво.
Муромцев снял варежки — и появился.
Капитан обошел его кругом, осмотрел и даже ощупал.
— Да, — сказал он, — история! Такого на свете не бывает. И вижу сам, а поверить этому не могу.
— И я не могу, товарищ капитан. И техники тут никакой нет — одна шерсть. Я бы так подумал, что это предрассудок, да ведь сами видите...
— Это не предрассудок, — усмехнувшись, сказал капитан. — Это, Муромцев, мечта! Сказка! И не будем мы гадать, отчего да почему, будем действовать. Ладно?
— Ладно, товарищ капитан, — согласился Муромцев. — А как вы думаете, по начальству-то надо доложить?
Капитан засмеялся и покачал головой:
— В уставе не упоминается.
— Так разрешите, товарищ капитан, действовать.
— Действуйте, вот карта, — сказал капитан, подходя к столу.
Часа через полтора Муромцев в своем виде, с варежками в кармане, выходил из блиндажа комбата.
Уже стемнело, и первая звезда, большая и яркая, как маленькая луна, появилась в темно-синем небе.
Сержант произносит речь
Муромцев шел по знакомой тропинке, по какой он ходил обычно, отправляясь к гитлеровцам на разведку. Звезда осталась впереди и чуть левее. Она стояла над белым лесом, а тоненькие лучи ее, падая на снежные ветви, заставляли сверкать и светиться то одну, то другую снежинку из миллиардов, покрывших этот лес. Идти было хорошо. Снег поскрипывал под валенками, и морозный воздух был прозрачен до самых звезд. Муромцев дошел до чистого, белого озера. На том берегу был враг. Сержант вынул варежки и минуту помедлил. Что-то вдруг не захотелось ему расставаться даже на время со своим привычным видом. Не такой уж он был красавец, а все-таки кто ни посмотрит на эти крепкие плечи, на открытое лицо, скажет, что на парня можно положиться.
Но делать было нечего. Такое уж дело война: если нужно, и верблюдом станешь, не то что невидимкой.
Он надел варежки и вышел на озеро. Фашисты трево-
жились, как всегда. Пускали ракеты. Снежная гладь рефлектором отражала их мерцающее сияние, и на озере становилось ослепительно светло. Муромцев хотел было, по привычке, свернуть туда, где потемнее, но, вспомнив, что он невидимка, плюнул и пошел на самый свет.
Как обычно, фашисты время от времени стреляли короткими очередями вслепую. Светящиеся пули то там, то здесь прошивали пространство над озером. Одна очередь легла почти у самых ног сержанта. Но к этому было не привыкать, и он продолжал свой путь.
Немецкие блиндажи были уже близко. Сержант подошел к самому окопу, где на краю его чернела фигура часового.
Муромцеву очень захотелось снять его ловким ударом приклада, но тут он вспомнил твердый приказ командира:
«Мелочами не отвлекаться». И Муромцев оставил гитлеровцу жизнь. Однако интересно было посмотреть поближе, что это за фашист такой. Муромцев подошел так близко к часовому, что слышал даже его хриплое, простуженное дыхание. При свете ракеты он разглядел и лицо, заросшее бородой, рваную шинель, замотанные полотенцем уши.
Сержанту вдруг вздумалось поговорить с фашистом. Но как это сделать? По-русски, подлец, не поймет, а по-немецки и сам сержант был не очень умудрен. Какие немецкие слова он знал? Гитлер, Геббельс, Геринг, еще два — три таких же ругательных слова. Речи из них не составишь.
И вдруг он вспомнил: капут! Очень хорошее слово. Оно и по-немецки многое означает — погибло, пропало, кончено, безнадежно, в гроб, в могилу... Речь была готова.
— Гитлер капут, — дождавшись порыва ветра, сказал он шепотом в самое ухо фашиста.
Тот заморгал глазами и попятился.
— Капут Гитлеру, — сказал сержант уже погромче в другое ухо.
Фашист замотал перед собой рукой, как бы отмахиваясь.
— Не любишь, гадина? — сказал Муромцев по-русски и продолжал: — Гитлер капут, Геббельс капут, Геринг капут, Гиммлер капут, фашизм капут...
Это он говорил ему прямо в лицо. При свете ракеты видно было, как физиономия фашиста перекосилась, глаза расширились. Ему казалось, что сам ветер с востока кричит ему в лицо эти погибельные слова.