Пока снаружи нащупывали щеколду, собака, повизгивая и лая, царапалась в дверь. Она первая проскользнула в открывшуюся щель и кинулась к столу. Это была та самая проклятая овчарка. Она не успела еще вцепиться зубами в ногу сержанта, как он схватил ее за ошейник и поднял от земли. Собака исчезла из глаз. Она было взвизгнула, но сержант другой рукой сжал ей челюсти, и она умолкла.
Гитлеровцы, вошедшие вслед за собакой в дом, не успели даже заметить, что произошло.
— Рекс! — позвал офицер.
Собака дернулась, и сержант чуть было не выпустил ее из рук. Гитлеровцы стали искать собаку по всей избе. Они так тщательно осматривали и обыскивали комнату, что удивительно было, как они не наткнулись на сержанта, который стоял посреди комнаты со своей добычей. Надо сказать, что это было не так легко. Если кто-нибудь сомневается, тот может сам попробовать подержать на весу невидимую злую собаку, выдрессированную для охоты на людей.
В углу избы стоял офицер, которого сержант давеча встретил на дороге, и звал свою собаку. Теперь уж сержанту стало ясно, что он имеет дело не с обычным офицером полевых войск: это был майор войск СС, офицер-каратель со знаком мертвой головы.
Однако с собакой нужно было что-нибудь сделать. Проклятая тварь извивалась в руках и, того и гляди, могла задеть хвостом или лапами кого-нибудь из фашистов. Сержант стал пробираться к двери. Он благополучно открыл ее и вышел на улицу Тут он разделался с собакой очень скоро: сжал ей горло, задушил и забросил подальше в сугроб.
Вернуться в дом было теперь нетрудно, хотя часовые и стояли чуть ли не у каждого окна и вокруг домика бродили солдаты, которых майор послал искать свою собаку. Но домик был окружен лесом, и фашисты, покричав и посвистев, не шли дальше опушки, боясь войти в густую лесную тьму.
А в доме сидел майор один у стола и рассматривал на свет рюмку с коньяком, прежде чем ее выпить.
Невидимый сержант сел напротив него на лавку.
Если бы сержант умел писать повести или рассказы, он, конечно, нашел бы способ точно определить, какое лицо было у этого майора. Но сержант не писал повестей, он был простой человек и, глядя на злодейское лицо фашиста, просто-напросто его ненавидел.
«Нет, — решил сержант, — он слишком легко отделается, если я его сейчас пристрелю. Ты еще увидишь свою смерть, прежде чем помрешь!»
На столе лежали карты, книги, стопа чистой бумаги. Сержант взял красный карандаш и написал:
«Каюк тебе пришел, мерзавец!»
Перед тем как написать последнее слово, Муромцев, чтобы обратить внимание фашиста, постучал невидимым карандашом по столу. Майор как раз допил рюмку и, еще держа ее в руке, смотрел, как на чистой бумаге одна за другой появляются красные буквы.
Он даже не казался очень ошеломленным.
— «Каюк тебе пришел, мерзавец!» — медленно прочитал он вслух с немецким акцентом. — Каюк? — повторил он и, взяв со стола маленький словарик, стал искать в нем это, очевидно, непонятное для него слово.
Сержант заметил, как напрягались у него все мускулы, как шевелились ноздри, когда он смотрел в словарь.
«Опять одеколон», — успел только подумать сержант, когда фашист выхватил маузер и дал в его направлении несколько выстрелов.
Пуля обожгла сержанту ухо. В первую секунду он инстинктивно хотел было стащить варежку, чтобы пальцами зажать ранку, но вовремя сдержался.
Майор между тем, выстрелив, прислушался, снова втянул в себя воздух и, неожиданно взмахнув перед собой рукой, чуть не задел сержанта по плечу. Тот неслышно отошел в угол, к печке. Майор же стал ходить по комнате и вдруг, словно невзначай, взмахивал то одной рукой, то другой. Потом он стал ловить невидимый запах, как ребята ловят мух, складывая ладони горстью.
Офицер увлекся. Он не заметил, как дверь отворилась и в комнату вошел его денщик. Увидя странные движения майора, солдат остолбенел. Глядя со страхом то на майора, то на бутылку с коньяком, он, очевидно, подумал, что майор его допился до белой горячки и ловит чертиков по углам. Денщик что-то хотел сказать, но поперхнулся и только кашлянул.
Майор сразу остановился. Ему, видно, неприятно было, что денщик застал его врасплох. Черт знает, какая слава могла пойти про него! Но он только сказал:
— Что нужно, болван?
— Ауто, — запинаясь, сказал денщик. — Польшие Бетуки.
«Ага, — подумал сержант, — должно быть, подали машину в Большие Петухи. Это мне как раз по дороге. Ну да майор всегда при мне останется!»
Машина действительно стояла у крыльца. Шофер возился у радиатора. Сержант поудобнее уселся на заднее сиденье и затих. Машина была сильная, хорошей марки. Муромцев кое-что понимал в этом деле.
Майор подошел, сел рядом с шофером, и машина тронулась.
Путешествие было настолько спокойным, что, право же, сержант подумывал было даже немного вздремнуть. Однако засыпать ему никак нельзя было: товарищи говорили, что он во сне храпит. И хотя сам сержант всегда отрицал это, утверждая, что это очевидный поклеп на него, все же поостерегся засыпать в одной клетке с гиеной.