Где-то над головой сержанта хрустнул сучок, а дальше, в глубине леса, послышался шум. Муромцев понял, что окружен невидимыми стрелками и что они стерегут его и не выпустят из лесу живым. На этот раз все преимущества были на стороне врага.
Одного только не мог понять сержант: как это гитлеровцы в него не попали, когда он зажег фонарь? Он уже совсем было решил, что фашисты просто не умеют стрелять. Он даже, осмелев, немного переставил застывшую ногу. Но тотчас же защелкали выстрелы. Одна пуля пробила носок валенка, не задев ноги (валенок, к счастью, был очень просторный). Нет, фашисты хорошо умели стрелять даже в темноте. И тут только сержант внезапно догадался, что свет фонаря не выдал его, а спас ему жизнь. Снайперы били мимо, потому что никого не увидели в луче света на том месте, где стоял сержант.
Решение было принято мгновенно.
«Проскочу!» — решил Муромцев.
Он зажег фонарик и бросился вперед. Расчет оказался верен: фашисты подняли беспорядочную стрельбу, но ни одна пуля не тронула сержанта. Фрицы были сбиты с толку: они видели свет, но не видели руки, которая его держала. Свет плыл по лесу без посторонней помощи, освещая вокруг только стволы деревьев.
Так сержант благополучно проскочил опасное место
«Вот я и дома!» — подумал Муромцев.
И родной блиндаж представился ему действительно теплым и милым сердцу домом.
Сержант потрогал рукой полевую сумку, полную немецких припасов, и другую, которую он стянул у генерала. Все было на месте.
Еще последний немецкий окоп, несколько кустиков и... там уже свои. Но вдруг сержант споткнулся, загремел автоматом, выругался печаяппо вслух, и в ту же минуту пулеметная очередь прострочила снег возле самых его ног. Сержант едва успел упасть. Тучка скрыла луну, и фашисты из последнего окопа остервенело били по тому бугорку, за которым залег сержант. Падая, он снова нашумел, и теперь в темноте они целились наверняка.
— Пет, нет, так дешево я им не дамся! — прошептал сержант Муромцев, прилаживая автомат.— Уж если погибать, так я их прежде хорошенько пощелкаю!
Автомат дал несколько выстрелов и замолчал. Сержант с досадой дернул затвор — ничего. А гитлеровцы всё строчили, и Муромцев чувствовал, что никогда еще он не был так близок к гибели. Он снова дернул затвор, стал поправлять диск, но варежки мешали.
Тогда сержант сбросил свои волшебные варежки, и автомат вдруг снова заговорил.
Тучка ушла, стало светло как днем. Но сержант так и не подумал о своих чудесных варежках. Чудеснее, чем они, казался ему бой, который он вел один здесь в снегу со смертельным врагом, разя его метким огнем из своего автомата. И сержант Муромцев вдруг поднялся из-за своего бугорка, видимый и грозный для врага. Увидев русского бойца с автоматом, фашисты в панике полезли из своего окопа; бросая оружие, они пустились наутек.
А сержант все стрелял и стрелял им вдогонку. И когда он кончил, поблизости не было ни одного живого фашиста: те, которых пощадила пуля, уже скрылись в лесу.
Тогда сержант спокойно поднял свои варежки, сунул их в карман и легким шагом пошел напрямик через озеро домой.
Здесь, в небольшом верховом болотце, совсем не было видно войны. Победно звенели комары, облачком роясь над головой. Раскачиваясь на ветке, торчащей прямо из сырого мха, отчаянно щебетала какая-то мелкая пичужка, и стрекоза, живая модель самолета, трепеща сухими крыльями, висела в воздухе.
— Вот, — сказал бойцам лейтенант Кузьмичев, —- глядите— высотка, за высоткой лес, а там и населенный пункт Бычиши — выйдем с юга.
Он объяснил бойцам задачу обхода методически и суховато, как учитель математики. Он и собирался быть учителем, да война помешала. Только и дал несколько пробных уроков, так же строго и суховато, каким был и сам на вид, несмотря на свою молодость. Ему было всего двадцать два года.
— Ох, хорошо! — сказал Борновалов, немолодой уже боец с рыжими усами щеткой. — Любитель я такого леса, товарищ лейтенант.
-— Да, — коротко сказал лейтенант, вглядываясь вглубь. — А что это там впереди вроде мелькнуло? А ну-ка, выдвиньтесь вперед, Борновалов.
— Лиса, вполне возможно, — сказал Борновалов и легким, быстрым шагом пошел вперед.
По это была не лиса. Когда Кузьмичев подошел, он увидел среди своих бойцов ребенка, девочку лет восьми, в пальтишке, в красной шапочке, с большой корзиной, из которой торчало горлышко бутылки с молоком.
— Ты куда идешь, девочка? — спросил он нахмурившись.
— К бабушке, — сказала девочка серьезно. — К бабушке в Бычиши.
— Обратно же, дочка, там фашисты, — присев на корточки, сказал Борновалов. — Небось не пустят.
— А фашистов сегодня выгонят, — сказала девочка убежденно.
— А ты почем знаешь?
— А я уж знаю, — сказала она и улыбнулась.