Днем он застал Тутаева на своем месте. В книге наблюдений был отмечен разрушенный дзот у большака Понизовье — Кресты. Лейтенант сам посмотрел в трубу и увидел, что дзот и в самом деле разрушен.
— Вы, что ли? — спросил он у Тутаева.
С тех пор Тутаев стал уходить каждую ночь, и каждую ночь прибавлялись новые записи в книге наблюдений. Он ходил и с пехотной разведкой, но больше один со своим пулеметом и полудесятком гранат. Пленные, которых он приводил, рассказывали, что их участок, который до последнего времени считался самым тихим, теперь стал самым опасным и беспокойным, что русские, очевидно, изобрели человека-торпеду, потому что иначе нельзя объяснить неожиданные разрушения, которые происходят каждую ночь.
Вот, собственно, и все. «Но почему он сед? — думал я. — Все-таки, очевидно, не даром дается эта отчаянная смелость и каждую ночь встреча со смертью, почти неминуемой».
Тутаева вызвали в город к командиру дивизиона. Нам было по дороге. Мы сошли с полутемного чердака под ослепительное солнце, которое остановило нас на крыльце силой своего добела раскаленного блеска. Тутаев сорвал былинку и закусил ее зубами, словно пробуя, какова на вкус эта пронизанная солнечным жаром зелень.
— Скажите, Тутаев, — наконец решился я спросить, — почему это у вас волосы седые? Может быть, очень трудно вам дается война?
Тутаев улыбнулся. Я вдруг увидел, что то, что казалось равнодушием и безразличием, было просто выражением рабочей напряженности. Оно сошло от улыбки, как сходит усталость или забота. Это было очень простое лицо.
— Все интересуются, товарищ командир, — сказал он. — Думают, переживания, а между прочим, не было никаких переживаний, просто у нас порода такая: и отец и брат младший. А на войне что на войне... Я на войне еще здоровей стал, чем был...
Как все оказалось просто! Ну конечно, с чего я взял, что он должен был поседеть от своих ночных экспедиций? Когда человек уничтожает своих врагов, ведь он крепнет и сердце у него мужает. Так всегда и было.
— Какой городишко хороший! — сказал Тутаев, когда мы шли по улице. — Я так считаю, что из этого места хороший курорт получится. Только не для них, конечно,— улыбнулся он. — Ну, просто не мог я смотреть, как они там загорают!
Мы шли по городу по колено в траве; одичавшая кошка перебежала улицу; густые ветки тянулись к нам из-за заборов, где стояли пустые дома, напоминая о цели, ради которой мы живем на войне.
Он глядел в глаза винтовке. Он погиб, как надо.
Гординскому было всего двадцать лет. Двадцать лет и четыре месяца войны. Поэтому все считали его взрослым, зрелым человеком. На войне человек созревает быстро. И вместе с тем ему насчитывалось все-таки только двадцать лет, и это была сама молодость — умная, смелая, скромная молодость.
Он спал в блиндаже, вернувшись к своим после трех суток непрерывного боя в тылу у врага. В блиндаже играла гармонь. Было очень весело, потому что вернулись те, кого считали погибшими. Гординского тоже считали погибшим. А теперь он спал под звуки веселой польки, и все кругом громко разговаривали и смеялись, зная, что на фронте, когда человек хочет спать, ничто ему помешать не может.
Но спал он только час — полтора, не больше. Его разбудили, чтобы он рассказал о подробностях боя. Он проснулся, даже нс рассердившись, что его будят; на лице его не было ни следа усталости, и глаза глядели ясно, будто не спали. Небольшого роста, плотный, спокойный парнишка. И лицо приятное, хорошее. Большинству девушек нра-дятся такие лица.
Он очень просто рассказывал подробности операций, где был помощником лейтенанта Голубева и вел разведку. Он подробно рассказывал о других и молчал о себе.
Но о Гординском нам рассказали его товарищи, пока гот спал. Он первый поднял взвод в атаку, был там впереди и в упор застрелил фашистского офицера, который выскочил из блиндажа с гранатой в руке.
Наутро Гордипский провожал нас к отряду Голубева, за озеро. Он ходил по этим местам между минными полями, по тропке и по чистому снегу, как по своей комнате; потом, придя в отряд, он деловито и спокойно ходил по лесу от взвода к взводу с бумажкой в руке, собирая сведения, нужные ему как начальнику штаба подразделения. И он даже не оборачивался, когда близко, совсем близко, трещал вражеский пулемет и между деревьями падали мины, как будто знал, что эти пули и мины его не тронут.
Снег падал с дождем, и тучи ходили так низко, что казалось — их можно задеть рукой. Ожидалась атака фа -шистских автоматчиков. Они были где-то близко, метрах в двухстах, на лесистой высотке. А Гординскому нужно было уходить: его ждали в штабе части.
— Интересное дело — бой, я люблю... — сказал он вдруг уже на обратном пути, должно быть отвечая на какие-то свои мысли, и, видимо, чтобы не сочли его слова за похвальбу, прибавил: — Только, знаете, рискованное, конечно...
В этот день он получил рекомендацию в партию, а на следующий день началась подготовка к новой операции.
Потом прошла неделя, а может быть, и больше.