– Мои пациенты философы, – ответил Яблонский. – А я лечу их от этого недуга. Я спасаю их – шибко умных, а значит, дерзких в своих мыслях, их не любили во все времена. Знаете, почему от них избавлялись таким способом, как «ссылка» в капстраны?
– Вы дверь-то в архив откройте, – перебил Виктор, поторапливая разговорчивого «психа».
– Пораскиньте мозгами, пока я буду ковыряться с замком, – сказал он тоном, которым, скорее всего, обращался к своим психопатам. – Сто раз говорил сестре-хозяйке и ее брату: смените замок. И повесьте табличку: «Архив».
Толстяк прищурился, прикидывая, видимо, как будет смотреться табличка с надписью «Архив» на двери, похожей на громадное корыто.
Он открыл замок и положил его в карман. Халат сразу съехал в сторону. «Чего ты медлишь, кретин? – улыбнулся Виктор. – Веди нас в бумажные закрома. Если только осы не слопали досье клиентов-философов». И он понял причину его медлительности. Нет, он не опасался за очередной приступ клаустрофобии посетителя, он ждал ответа на свой полуковарный вопрос. Он буквально вынудил Инсарова пожать плечами: «Не знаю», повести бровью: «И знать не хочу».
Врач расплылся в улыбке, как опара.
– А я отвечу. Шибко грамотных «ссылали» в Америку и чуть поближе для того, чтобы они там сеяли смуту. Что толку отправлять их в Сибирь, в эту советскую, а ныне российскую Азию? Других смутьянов разводить? Грамотные там, в капстранах, поносили Союз. Факт вроде бы прискорбный, оскорбительный для нашего ранимого человека. А мы, Союз, руку вперед, как учил великий и ужасный Ленин. Ничего, мол: если нас поливают грязью, это не значит, что все можно, это значит, что нас боятся. Это политика. Подозреваю, что смутьянов выращивали специально, чтобы плодились они и размножались на земле американской и насаждали там демократию. А куда она привела земли, открытые Колумбом, вы знаете. Нам повезло. Нас никто не открывал.
– Земли, открытые Колумбом?
– Ну конечно. А вы не знали? У меня сейчас два Колумба на излечении.
– Так как ваша фамилия, говорите? Яблонский? – Счастливчик говорил одно, а думал о другом: «Ты действительно полудурок или не хочешь в Америку?»
Доктор открыл дверь, задержался на пороге. Он был таким медлительным, что Инсаров едва переборол в себе желание вколотить его в архив мощным пинком. А на самом деле испугался: вдруг его снова потянет порассуждать вслух? «Шагайте, шагайте, доктор», – мысленно приказал он толстяку.
Он неплохо, совсем неплохо поддавался внушению. Шагнул в помещение, нащупал на стене выключатель. Бывшая палата тускло осветилась, будто врач не на выключатель нажал, а дернул ручку стартера задрипанного дизель-генератора.
– Вот здесь, – он указал на стеллаж в середине помещения, – раньше стояла кровать. Эту палату можно было смело назвать камерой: здесь фиксировали пациентов и оставляли привязанными к койке на пять, десять суток.
Она лежала на кровати, спутанная так, что даже у закаленного спецназовца мурашки побежали по телу. Он бы за десять минут сошел с ума, если бы оказался на ее месте. Она не могла и пальцем пошевелить, закрученная в смирительную рубашку, пристегнутая к койке ремнями.
Доктор взглядом обреченного больного окинул стеллажи с папками, картонными коробками, но заявил бодро:
– Сейчас я начну искать историю.
Он бормотал имя, отчество, фамилию пациентки в разных вариациях, как заклинание, и Виктор в любой момент был готов увидеть змей, выползающих на зов хозяина. Здесь было сухо, но прохладно…
Его мысли совпали с мыслями Андрея. Он шепнул:
– Ни разу не были в склепе?
– Наивный. Я каждый вечер вылезаю оттуда.
– Я серьезно.
– Хочешь провести параллель?
– Точно.
Виктор огляделся.
– Думаю, сходство с этим психомогильником есть. Психо. Психоз. Покойный Хичкок и наш живой доктор. Что-то мне не по себе. Что он там бормочет?
Они прислушались.
– В коробке, в коробке… Как сейчас помню, в коробке из-под кабачковой икры. Высотой с шестисотграммовую банку.
– Память у него работает, как часы, – Виктор большим пальцем показал на врача. – Лично я одобряю его скупость: на фига сортировать, подписывать, нумеровать личные дела и прочие документы? Достаточно запомнить, что, к примеру, дух покойного Сидорова Петра Ивановича нашел себе место в коробке из-под марокканских апельсинов, а его тезка наслаждается остаточным ароматом нафталина. Гениально. Бесподобно.
Яблонский тем временем нашел коробку с историей болезни и вышел с ней к двери, снова поманил посетителей за собой. Инсаров так быстро шагнул следом, что забыл про Андрея. Он казался тенью, следовавшей за ним повсюду; обычно тень-то и не замечаешь. Он притих и потому, что у него на глазах открывалась еще одна страничка из жизни его матери.
Они снова оказались в кабинете врача. Яблонский, листая историю болезни, зачитывал выдержки.
– …Известны случаи, когда меняются фазы развития болезни. То есть она утекает по другому руслу, в случае с Чирковой – из депрессивной в маниакальную фазу. Это стремительность и бессвязность мыслей и речи, импульсивность, ярко выраженный бред, иногда – зацикленность на религиозных сюжетах в мыслях и высказываниях.
