– Слава богу, – делано вздохнула хозяйка. И поторопила себя: – К делу. Почему я иду вам навстречу, вы узнаете чуть позже. Виктор позвонил мне из телефона-автомата и назначил встречу в кафе на Сретенском бульваре. Потом была еще одна встреча, когда он передал мне фото на загранпаспорта. И это была последняя наша встреча, его я больше никогда не видела. Но мне больше запомнилась встреча в кафе. Помню, на мне было пальто с воротником из норки, норковый берет… Он начал не с места в карьер, попросив помощи, но стиль его показался мне вызывающим. За ним он прятал истинное настроение и чувства. Для меня это было очевидно, и я не могла ему не поверить. Как не могла отказать в помощи? А теперь обещанные откровения, причины. Я была плохой матерью, он был плохим сыном, что к этому можно добавить? Наверное, то, что вытекало из этого: мы стоили друг друга. Вряд ли я из уважения к его чувствам решила ему помочь, а вот из уважения к его замаскированной правде – да, не скрою. Этот момент показался мне очень симпатичным. Вы меня не поймете, и не пытайтесь понять, для этого нужно быть моим сыном – я говорю о взаимоотношениях. Нас обоих съела работа.
– Вы сказали, что не видели Виктора…
– Прошло двадцать три года, – пришла на помощь Ирина Львовна. – Его нет в живых. Я это знаю наверняка. Он бы сто раз побеспокоил меня, о чем-то попросил, принес дурацкие розы.
«Поздравляю тебя с днем рождения, ма. К списку твоих пожеланий хочу добавить одно: не переживай за меня».
– Знаете, как он себя называл в школе? «Упавшим с генеалогического древа».
– Почему?
– Рощин-Инсаров, российский актер, появившийся на свет в 1861 году, наш дальний родственник. – Женщина взяла паузу. – Моего сына нет в живых – я получила хотя бы открытку с кроваво-красными цветами. Его просьба – все, что осталось от него. Если бы не она, не содержание нашей беседы, не ее стиль, не правдивость, я бы и пальцем не пошевелила.
– А если вы ошибаетесь? – спросил Виктор.
– Он тем более не появится. Он постесняется своих пятидесяти лет и вряд ли захочет увидеть свою семидесятилетнюю мать. В двадцать семь он уже называл меня старухой. Как бы он назвал меня сейчас? Что бы он подумал обо мне? Может быть, вы попробуете?
– Не знаю, с чего начать…
– Помнится, он сравнивал меня с Маргарет Тэтчер и называл меня железной старухой.
– Я попробую. Только без обиды. – Виктор помолчал. – Морщинистая, подслеповатая, с ржавым, но все же прочным скелетом. Вот уже никогда не думал, что буду по ней так скучать.
– Спасибо вам, – тихо сказала Ирина Львовна и отвернулась к окну. Она давала понять, что аудиенция в ее «премьерском» кабинете окончена.
– Что скажешь? – спросил Андрей, когда они спустились с третьего этажа и вышли на улицу.
– Скажу, – ответил Виктор, прикуривая на ветру, – что старуха в этом платье напомнила мне лошадь, завернутую в плед.
– Урод, – тихо вспылил Андрей. – Можешь считать это комплиментом.
Так они перешли на «ты».
Андрей быстро поостыл, подумав: Счастливчику плевать на переживания людей. Шпик, сыщик, соглядатай, что к этому можно прибавить?
Виктор вернул его к визиту.
– Не заметил ничего необычного?
– Почему же? Едва ты назвал имя моей матери, как Ирина Львовна моментально вспомнила ее. Она не окунулась с головой в память. Она, показалось мне, все эти годы жила прошлым. Несоответствие. Она и Виктор только говорили о прохладных отношениях, на самом деле между ними лежал теплый мостик. – Это сравнение родилось ниоткуда. Мгновением позже Андрей понял, что это не так. На мосту у входа в университет сам Счастливчик сказал ему: «Мысли о матери должны быть теплыми».
– Куда мы сейчас? – спросил Андрей, занимая место в машине.
– Заедем ко мне домой, – отозвался Инсаров. – Что-то я взмок. Мне нужен душ, нужна свежая рубашка.
– Сомневаюсь, что в твоей квартире найдется что-то свежее.
– А вот тут ты в точку попал. – Виктор чертыхнулся, бросив взгляд на циферблат. – Совсем забыл: у меня сегодня запланирована видеоконференция. Не хочешь принять участие?..
«Мама…» – прошептал Андрей, едва перешагнул порог квартиры, которую Инсаров называл «Хибарой самого быстрого стрелка». В прихожей громоздился двустворчатый шкаф, вывезенный, судя по всему, из заводской раздевалки. В единственной комнате слева от двери нашел себе место старый шифоньер с антресолями, рядом – кровать-полуторка, застеленная клетчатым пледом с рисунком кошки посередине. Хотя… кошка на поверку оказалась настоящей. Она словно сошла с полотна, потянулась, выгибая спину, разогнулась, подбирая лапки, и прошлепала к хозяину. Потершись о его ногу, потрусила впереди него на кухню.
– За мной не ходи, – предупредил Счастливчик. – И вопросов не задавай. Здесь нет женщины, которая бы вымыла полы, помыла посуду, полила цветы. Здесь ты найдешь мужчину, способного прокормить свою кошку. Если ты спросишь, есть ли что-то чистое в моей берлоге, я отвечу так: это моя совесть и пара рубашек.
– Тебе нравится жить в грязи? – спросил Андрей, заглядывая на кухню, где хозяин выкладывал в миску кошачий корм.
