Прошли мимо могучего тополя, вывороченного из земли недавним взрывом. Крона поломана, иссечена многочисленными осколками, а корни щупальцами диковинной каракатицы расползлись во все стороны, цепляя и задевая зазевавшихся прохожих. Повсюду раскиданы куски асфальта, а там, где каких-то три дня назад стоял четырехэтажный дом, теперь были горы битого кирпича с песчаным осыпающимся склоном.
Базарный гомон остался позади, рынок продолжал жить прежней шумливой жизнью. О задержании правонарушителя уже позабыли. Всего-то кратковременный эпизод, о котором завтра даже не вспомнят.
На углу Большой Грузинской темным пятном на фоне недавно выпавшего снега выделялся легковой автомобиль с распахнутой дверцей. Внутри салона, упершись ногами в асфальт, в кресле с темно-коричневой кожей сидел водитель и курил, энергично пуская упругую струю дыма прямиком в бледно-серое небо. Виктор вообще был склонен к некоторой мечтательности, никогда не упускал случая глянуть в безбрежное небо.
Увидев приближающихся оперативников, торопливо отшвырнул в сторону окурок и, отряхнув от снега ноги, устроился за рулем.
– Глаз с него не спускать, – строго наказал капитан, сев рядом с водителем. – А то вон он какой прыткий.
– Никуда он от нас не денется, товарищ капитан, – заверил Свидригайло.
– Послушай, Петро, ты ведь с Украины?
– А с чего вы так решили, товарищ капитан? – удивился Свидригайло.
– Догадался. Фамилия у тебя украинская.
Широкое лицо Свидригайло растянулось в довольной улыбке.
– Из Москвы я, товарищ капитан, а вот батяня мой и в самом деле с Украины приехал. Из Житомира. Это на северо-западе Украины.
– Приходилось бывать в тех местах?
– Не довелось. Зато батя мне о Житомире много рассказывал. Есть в планах съездить туда после войны вместе с ним… Там вся наша родня похоронена.
– Теперь понятно… А я-то все голову ломаю, как это тебе удалось малороссийский говорок изжить. Ну чего стоишь? Поехали! – повернулся Иван Максимов к водителю. – Что-то ты, братец, совсем про службу позабыл. А может, ты все-таки влюбился, а? – весело подмигнул он. – Девки, они ведь такие, так могут голову задурить, что ни о чем другом думать просто не сможешь.
Парень пасмурнел, стало понятно, что сказанное попало в цель.
– Товарищ капитан, да не о том я…
– Ладно, Витя, не тушуйся, все в порядке. Ты давай нас в целости доставь до места.
Снег усилился, остервенело колотил в стекло охапками, и «дворники», назойливо поскрипывая по стеклу, старательно сбрасывали мокрые сгустки.
Дергунова вывели из машины. Взгляд у задержанного затравленный, растерянный. Его следовало немедленно допросить, пока он не пришел в себя; ошарашить неожиданными вопросами, не давая ему возможности собраться с мыслями и продумать ответы.
Привели на Петровку и зашагали в сторону отдела.
– Заводи его сюда, – распахнул Максимов дверь своего кабинета, и когда оперативники усадили задержанного на стул, расселись поблизости рядком, всем своим видом демонстрируя решительность в действиях при возможном его бунтарстве.
Иван Максимов сел напротив, продолжая рассматривать лицо задержанного. Не торопился начинать разговор, предоставляя Дергунову возможность осмотреться по сторонам. Чтобы полнее понимал, в каких стенах находится. Подчас такое осознание способствует красноречию.
Обратил внимание, что задержанный Дергунов остановил затравленный взгляд на вбитом в стену крюке, используемом для крепления наручников.
– Мы не обнаружили при вас документов, – сказал капитан.
– Не на базар же мне их с собой таскать? – мрачно хмыкнул задержанный. – Меня на Тишинке каждая собака знает!
– А вы разве не знаете о том, что сейчас, в условиях военного положения, следует носить с собой удостоверение личности?
– Да как-то оно подзабылось, – виновато промямлил Дергунов. – Месяцами носишь его, так никто и не спрашивает. Кто же знал, что именно сейчас понадобится?
– Как тебя зовут? – спросил Максимов.
– Демьян Федорович Дергунов, – последовал немедленный ответ.
Иван Максимов не единожды наблюдал, что даже самый невиновный человек, угодивший в стены уголовного розыска, претерпевает существенные метаморфозы. Одни становятся угодливыми; другие стараются подстроиться под речь следователя; третьи просто впадают в ступор, вследствие чего из них приходится выдавливать каждое слово; есть и такие, которые стараются скрыть охвативший их страх и начинают болтать без умолку.
Человек, сидевший напротив него, был спокоен, но напряжен. Его нервное состояние выдавало лишь судорожное сглатывание слюны.
– Где ты живешь?
– На Малой Грузинской, семь.
– Какого года рождения?
– Девятнадцатого.
– Почему ты от нас убегал? – строго спросил капитан, слегка отодвинув от себя исписанные бумаги.
– Думал, что вы бандиты, – с некоторым вызовом произнес Дергунов.
– Имеются причины их бояться?
– А у кого их нынче нет? – резонно заметил Дергунов. – Могут средь белого дня пришить!
– Но не бегать ведь от каждого, кто на тебя косо посмотрел. Так в чем причина?
– Задолжал тут одному… Вот я и подумал, что они разузнали, где меня можно найти, и пришли из-за долга убить.
